Читаем без скачивания Король без завтрашнего дня - Кристоф Доннер

— Я Максимилиан Робеспьер, член Комитета общественного спасения.

— Я вас узнал, месье.

— Вот как?

— Вы выступали с трибуны в Учредительном собрании и требовали, чтобы мой отец был осужден. Потом, когда вы спустились, вы посмотрели на меня. Вы прошли совсем близко от нашей ложи.

— Какая хорошая память.

— Запах камфары не из тех, что забываются.

Робеспьер сидел напротив короля, он, который всю жизнь думал о короле, как и все французы — с самого детства, каждый день они вспоминали о том, что у Франции есть король, а они — его подданные, и что это правильно устроено. Неожиданно для себя он почувствовал, что взволнован.

Ребенком завладела усталость, какой он не чувствовал уже несколько месяцев: нежная и в то же время необоримая. Убаюканный мерным покачиванием этой раздушенной кареты, он вытянулся на сиденье во весь рост и заснул.

Робеспьер смотрел на спящего короля-ребенка. Потом он сделал то, чего не делал раньше ни для кого, ни для одной женщины: он поправил укрывающий дофина бархатный плащ, немного сползший с плеча. Он сделал это, не коснувшись самого ребенка — оттого, что был поражен его худобой, и оттого, что внезапно осознал все безумие и всю эфемерность своего предприятия.

Завтра он представит сына Капета Учредительному собранию. Оно проголосует за восстановление монархии. Людовик XVII будет объявлен королем, а Робеспьер станет регентом. Так должно произойти, потому что именно в этом направлении движется История, и ничто не сможет ее остановить. Что французы вообще поняли в Революции? Они считают его диктатором, но он выше этого. Он найдет другое слово, простое и величественное. Как он сам.

Сон ребенка создавал умиротворяющую атмосферу. Монархия и республика, король Франции и я, прошлое и будущее — вот она, чистота вершин…

Карета прибыла в Медон. Робеспьер разбудил Людовика XVII, который тотчас же узнал место, где умер его брат.

Подбежали три женщины и помогли мальчику выйти. Они отвели его в просторный зал с несколькими бассейнами, над которыми поднимался пар, смешиваясь с дымом благовоний. Они раздели ребенка, тело которого было невероятно худым, а движения — вялыми, из-за того что он еще не полностью стряхнул остатки сна. Его кожа была грязной и покрытой язвами возле суставов. От этого зрелища женщины едва не расплакались, но все же сдержались, поскольку Робеспьер оставался здесь и наблюдал за ними, сидя в тени. Но и он был поражен видом этого ребенка, этого монарха, которому пришлось подвергаться побоям и унижениям и которого сейчас женщины с заботливой осторожностью мыли в ванне.

Мальчик кашлял, фыркал, смеялся. Потом заплакал — может быть, и от радости.

Ужаснее всего выглядели его волосы, слипшиеся от грязи и крови — он расчесывал голову из-за паразитов. Какая жалость, что же с ними делать? Ребенок хотел, чтобы их отрезали, а голову обрили — этот сплошной колтун на голове уже давно был для него пыткой. Однако после горячей воды волосы стали выглядеть гораздо лучше, а ополаскивание разведенным уксусом должно было уничтожить еще оставшихся в живых паразитов. Женщины осторожно распутали и как следует вычесали ребенку волосы. Наконец они стали похожи на те, какими были раньше — шелковистыми, чуть вьющимися, памятного рыжевато-белокурого оттенка.

Потом женщины перенесли в другую ванну это худое тело, послушное, словно марионетка. Это больше напоминало не омовение, а снятие с креста. Они снова мыли и терли его, и хотя кожа ребенка горела, он не сопротивлялся. Он так расслабился, что написал в ванну, отчего женщины, наконец, рассмеялись.

— Заканчивайте, — проворчал наблюдатель из своего угла.

Женщины ополоснули Нормандца, вынули его из ванной и укутали в нагретые полотенца. Это был верх блаженства, настоящий экстаз. Его мужская плоть напряглась, и женщины изумленно вскрикнули. Они были горды собой — они окончательно вернули к жизни мальчика! Они надели на него панталоны, рубашку, шелковый жилет. Теперь он выглядел как подобает, их маленький король. Как же они были счастливы! Женщины перевязали ему волосы широкой голубой лентой. Это был завершающий штрих созданного ими произведения искусства. Но теперь они не знали, что делать дальше, как себя вести. Ими овладела робость. «Король, король», — повторяли они.

Робеспьер поднялся, взял ребенка за руку и, следуя чуть позади, довел его до голубой гостиной.

На столе были фрукты, бриошь, молоко.

— Угощайтесь, ваше величество.

Ребенок начал жадно есть. На салфетке, которую протянул ему Робеспьер, он увидел вышитые инициалы своего брата Людовика-Жозефа.

— Завтра вы будете возведены на трон под именем Людовика XVII.

— Я хотел бы знать, где моя сестра.

— Вы слышали, что я вам сказал? Завтра мы отправимся в Учредительное собрание, и вы будете провозглашены королем Франции.

— Ее казнили?

— Как вы могли подумать? Разве мы монстры, чтобы отправлять детей на гильотину? Дети не отвечают за то, что сделали их родители. Разве вас этому не учили?.. Что с вами?

Дофина внезапно затрясла лихорадка, на лбу выступил пот. Он начал задыхаться, пошатнулся. Робеспьер успел подхватить его прежде, чем он упал.

Робеспьер был вне себя. Почему его планы всегда терпят крах?

Поиски врача в Медоне посреди ночи заняли около часа. Наконец врач прибыл. Поскольку это оказался опытный медик, ему не понадобилось долгого осмотра, чтобы поставить диагноз, который он сообщил Робеспьеру: скрофулез, в просторечии золотуха. Врач прописал больному ребенку молочную сыворотку, бульон из лягушачьих лапок, овощные соки и растительные компрессы. Он также рекомендовал отдых, хорошее питание, свежий воздух и спокойствие.

Нужно было, чтобы ребенок продержался еще хотя бы год — за это время Робеспьер упрочил бы свое положение регента и, женившись на Марии-Терезе, сделал бы ей собственного ребенка, который стал бы королем после смерти Людовика XVII.

— Если его правильно лечить, он обязательно выздоровеет, — заверил врач.

Нормандец пришел в себя, и его отнесли в большую кровать, застланную свежими простынями. Ему снова было хорошо. Простыни были приятными на ощупь и хорошо пахли. Он уснул.

~ ~ ~

— Сегодня наш великий день, ваше величество!

Робеспьер открыл окно, из которого открывался вид на Медонский лес. Оттуда веяло ароматами весны, доносилось пение птиц. Для торжественной церемонии ребенку был уже приготовлен наряд с кружевным жабо и рукавами, отороченными горностаем, который носил в его возрасте будущий Людовик XV. Нормандец узнал костюм: картина с изображением коронации висела в комнате его тетки Элизабет.

— Сейчас придут женщины и оденут вас. Мы уезжаем через два часа.

— Я останусь здесь, месье, потому что чувствую себя слабым.

— Когда вы позавтракаете, то почувствуете себя лучше.

— Нет, не думаю. Я болен. Поездка в Париж меня убьет.

— В этой поездке нет ничего утомительного. Слава — могущественное лекарство, вы сами в этом убедитесь. К полудню мы уже будем в Учредительном собрании. Вам ничего не придется говорить. Вы даже можете не вставать с места. Вы не почувствуете никакой усталости, обещаю вам.

— У меня нет для этого ни сил, ни желания, месье.

— Что с вами случилось?

— Я думаю о моих печалях.

— Они уже закончились.

— Месье, я знаю, что некоторые из них закончились, но иные длятся всю жизнь.

— Что ж, значит, ваше здоровье улучшилось. Когда вас увидят в Собрании, это будет невероятный сюрприз! А наши депутаты любят сюрпризы и сцены, как в театре.

— Не могли бы вы не повышать голос так сильно?

— Ну и ну! Вы собираетесь разыгрывать передо мной короля, мальчик мой?

— Я никакой не ваш мальчик.

— Вы никто! Вы тот, кем я позволю вам быть. Вы оказались здесь лишь потому, что я этого захотел!

— Я вас прошу говорить со мной без крика.

Робеспьер, пытаясь успокоиться, стал расхаживать по комнате. Но спокойствие не приходило. Он вышел, выпил воды, немного поразмышлял, снова вернулся. Маленький монарх даже не шелохнулся.

— Хорошо, ваше величество, я буду говорить тихо и обращаться с вами вежливо. Однако я нахожу, что вы несправедливы. В конце концов, это я возвратил вам титул, корону, свободу…

— Это вещи, с которыми мне нечего делать.

— С вами обращались сурово и несправедливо. Мне отвратительна дикость этого народа, она заставляет меня стыдиться своей принадлежности к нему. Я не отвечаю за нее, но тем не менее вы обращаете ко мне свои упреки. Ко мне, вашему другу!

— Вы видели, как голова моего отца упала в корзину? Симон говорил мне, что палач поднял ее за волосы и показал народу… А с моей матерью тоже так было? Точнее, с ее головой?

— Бросьте свои кривлянья! Это не я изобрел гильотину! Зато я вытащил вас из тюрьмы, спас вам жизнь! А вы обращаетесь со мной как с убийцей!