Жить по-новому наставляла моя обида. Вспоминать прошлое не хотелось, всё казалось далёким, скучным обманом. Но долго продержаться на такой гордой и несгибаемой ноте не смогла. Шла и упрямая память вытаскивала на свет божий первые годы нашей с ним семейной жизни, а ведь с утра давала себе слово поставить памяти заслон и полчаса назад тоже… Надо прекратить себя мучить и расстреливать. Но через десять шагов опять нырнула в тот счастливый туман. Начинали с нуля. У нас ничего не было, ютились, где придётся и как придётся. Всё богатство- две подушки полученные в приданное. Первое время даже не было привычной кровати, мягкой перины. Один тулуп, что натягивали на двоих, причём ноги Костика постоянно страдали, был мягок, жарок, а сон под ним прекрасен… Если б случилось чудо и волшебник дал мне возможность загадать желание, я б вернула то довоенное время. Время, в котором он был рядом и только мой. Нуждался только в нас с дочерью и доверял одной мне. Я нала всю правду о его семье, о двух годах, что ему в метрике убавили. Мы были одним целым и вдруг… "Господи, помоги! Дай, Господи, терпения и силы!" Боль опять резанула сердце и вывернула душу. "Зачем в тот колодец памяти полезла? Так мне и надо теперь…" Непонимание мучило каждую клетку из которой была слеплена я. Сотый раз я задавала себе вопрос: почему, ни узы брака, ни стыд перед людьми, ни Адуся, ни возможность скандала, ведь он же Рутковский, не остановили его. Это не говоря о боли причинённой мне. За что? Что я ему плохого сделала? Неужели ради сиюминутного чувства или потребности, можно втоптать всю жизнь в грязь… Война сорвала с тормозов. Это оправдание и нет. И утверждение Нины, что все мужики не без греха и не изменяет лишь тот, кому не выпало… мало что мне сейчас объясняет. Все да, но он не мог. Боль вырвалась всхлипом. Я смахнула слезу.
Дверь открыла Ада. Обрадованная, повисла на моей шее. Глаза заплаканы. В заведённой за спину руке его рубашка. Значит, страдала от его предательства тоже. Глазёнки пытливо всматриваются в моё лицо. Что она хочет сейчас в нём увидеть? Шмыгнув носом, она говорит:
— Мамуленька, я так волновалась. Вспомнила, как ты потеряла сознание, когда узнала, что папа арестован. Ты была тогда такая белая и не живая. А я сидела над тобой и кричала, как безумная… Вот и боялась, чтоб не повторилось с тобой такого же. Меня может не оказаться рядом и ты пропадёшь. Я ужин приготовила, не ела, тебя ждала. Мой руки.
Опускаю лицо и глотаю слёзы. Дочь ничего не должна заметить. Надо жить, надо жить…
— Всё нормально, солнышко моё, я сейчас.
Иду в ванную, копаюсь там, долго моя руки. Из маленького зеркальца на меня действительно смотрела, уставшая старая женщина с сединой в волосах. "Вот как перекрутило! Придётся краситься". Натянула улыбку и вышла к дочери. — "Ну что у тебя там, корми". Есть же совсем не хочется, а дочь обижать жалко. Девочка старалась. Но сначала, прохожу в комнату медленно переодеваюсь в домашнее. Замечаю, что все фотографии Кости исчезли. Возвращаюсь на кухню. Сажусь за стол, ковыряюсь в тарелке, но ничего так и не съедаю. Зато выпиваю кружку чая. В углу замечаю коробку. Вопросительно смотрю на дочь. Та нехотя поясняет:
— От отца. Я даже не раскрывала. Зачем нам его жалостливо-обязательные подачки. Мы проживём сами, да мам? — Я молчу, а она продолжает:- Мам, как он мог. Это же предательство. Я его люблю и ненавижу.
Понимаю, что отмалчиваться больше нельзя.
— Адуся, это наши с ним отношения. Он от тебя не отказывался пока и, значит, не предавал, потом — война… другие измерения.
Сказать сказала, но похоже неуверенно, потому что она тут же заспорила:
— Нет предал! Я столько из-за него страдала и терпела, но осталась Рутковской, разве нам было легче тогда, а он предал… Предал! За измерения эти легче лёгкого спрятаться. И не надо это смягчать, он сам учил, что надо вещи называть своими именами. Теперь я сама сменю фамилию и писать ему больше не буду. Ни одного письма от меня он изменник не получит.
Моё сердце сжалось в комок. Если мы ему не нужны, то это его не очень опечалит. Как говорится с глаз долой из сердца вон, новая волна в новую жизнь унесёт, ту в которой мы не нужны- я совсем, а Адка до тех пор пока будет сама цепляться за него. А вот, если это просто стервозная военная подружка, Костя расстроится… Он и так смерти на рога лезет. Господи, что же мне делать? Я глажу её по плечу и продолжаю разговор:
— Не надо так, дочка. Ему там несладко. Нагрузка страшная, да ещё мы…
Адка упрямилась не желая отступать от своего:
— Но он нас бросил… Ему неплохо там и без нас.
Я приласкала её опять: погладила по головке, чмокнула в висок. "Как она выдержит такой удар?"
— В любом случае, только меня.
— Значит, и меня тоже, — заявила она. — Как он мог, ты его так любишь, и всегда, всегда ждала, теперь вот остаёшься одна.
— Не одна, у меня есть ты. В тебе сплелась наша любовь. Ты частичка его. Адуся, ты меня не бросишь?
— Я нет, — прижалась она к моей щеке. — Я до конца с тобой. Пусть своего "воробушка" целует и его чириканье слушает. Они наделают себе ещё выводок птичек. А ты никогда никого себе не заведёшь, потому что его одного любишь. По-настоящему… Значит, кроме меня у тебя никого никогда не будет. А лучше давай вдвоём запишемся на фронт. Ни к нему, а в другое место. Воевать что ли негде… Пусть даже нас убьют, чтоб уж он был совсем от совести свободный. Не велика от нас потеря… Так будет лучше, ведь без него мы не сможем жить… Ведь дожидаясь его из "крестов" мы грелись надеждой, а тут он отнял у нас и это.
По мне прошла дрожь. Я почти вскрикнула:
— Ада, ты меня любишь?
Она качнула головой.
— Зачем спрашиваешь, сама знаешь, что люблю. Роднее тебя у меня никого нет, сильнее тебя меня никто не любит и как выяснилось кроме тебя я никому не нужна.
Она всхлипнула и прижалась ко мне. Я расцеловала её в мокрые солёные щёки. Всё это вновь полоснуло по моему истерзанному сердцу. Мы разрыдались… Было ощущение, что меня кромсают бензопилой, а всё происходящее дурной сон. Хотелось проснуться и почувствовать себя вновь спокойной и счастливой. Но это реальность и я, сдерживая в голосе дрожь, говорю:
— Тогда напиши отцу. Сделай, пожалуйста, вид, что ничего не знаешь и в нашей жизни всё без перемен. Если мы пропадём обе враз, для него будет сильный удар…
— А для нас как…, не сильный, из тебя жизнь ушла, у меня вот тут болит, — всхлипнув, ткнула она в сердце. — Он не погиб, не пропал без вести… Он просто поменял нас на своё удовольствие с молоденькой засранкой. Она воевать туда отправилась или с первых дней войны генерала себе искать. Героическая греховодница, потом ещё подвигами и наградами будет хвастаться: — "Я воевала, живота не щадя!" Ещё бы "матрасом" ему служа. Хотя по сути-то весь геройский подвиг её заключался с Рутковским спать. Дрянь!
