Я лежу и слушаю. Ни о чем не спрашиваю. Я не могу говорить: у меня сильный жар, голова свинцовая, из глаз текут слезы — не потому, что я плачу. А просто слезятся глаза. Воспалились все мои раны и царапины, он обрабатывает их мазью. Поит меня и кормит из ложечки. Носит на руках в отхожее место. У меня нет сил сопротивляться. Да и что бы я делала без него?
— Экран, в принципе, не должен был тебя выдержать. Просто ты поймала ветер. Это очень трудно.
Сейчас он спросит, кто меня научил. Я не скажу — даже под пыткой.
Но он не спрашивает. Он рассказывает, все тем же ровным голосом, что самым трудным в искусстве пневмонавтики был не старт, а финиш. И долго рассказывает о девушке, которая так форсила перед ним, что шла иногда на совершенно сумасшедший риск.
— Она погибла? — хриплю я.
— Нет, что ты! Она потом… у нее был муж. Кажется, она родила ребенка. Девочку.
Он замолкает.
Его ладонь лежит на моем лбу. Я не могу ее сбросить. От этого прикосновения утихает боль.
— Ты помнишь своих родителей?
Примерно о том же спрашивал Римус. Старый Римус, из магазина барабанов.
— Помнишь?
— Смутно.
— Мне почему-то кажется, что та девушка… стала потом твоей матерью. Ты на нее похожа.
— Правда?
— Ну да. Я заметил это сразу, когда увидел тебя там, на этой свалке… рядом с дилерами. Ненавижу этих тварей.
— А ваша жена, — мне тяжело говорить, — она… не гонялась в пневмотоннелях?
— Нет. Она была синтетик из синтетиков… Тихая. Робкая. Та девушка в тоннеле была, как трава, пробивающаяся сквозь асфальт. А другая, моя жена, — как цветок на открытой земле.
Я молчу.
Он обнимает меня. Прижимает к себе. Я слышу его сердце.
— Знаешь… когда гонишься в пневмотоннеле, очень важно, какую песню поешь про себя. Все, в конце концов, зависит не столько от скорости реакции или от умения. И умелые, бывало, разбивались в лепешку вместе со своей реакцией. А вот важно правильно выбрать песню. Веришь?
Я думаю. Головач пел про себя, когда сражался или охотился. И Царь-мать, по-моему, тоже.
— У меня была очень простая песня, — говорит Хозяин. — Но она никогда не подводила.
Я не спешу освобождаться из его рук. Может, потому, что слишком ослабела. А может, потому, что просто не хочу.
Хозяин не то поет, не то говорит нараспев:
— Жил-был парень, звали его Ветер, он девчонкам головы кружил. Раз-два-три, славно жить на свете, если ты лапки не сложил. Три-два-раз, лапки не сложил… Ну и так далее. — Он обрывает песню, будто смутившись.
Песня странная и немножко смешная. Никогда раньше ее не слышала, но запоминаю сразу же. «…Лапки не сложил… Три-два-раз, лапки не сложил…» Ловлю себя на том, что повторяю слова — одними губами.
Хозяин чуть разжимает руки. Смотрит на меня сверху вниз.
— Лана, не оставляй меня, — говорит очень тихо. — Ты последняя радость в моей длинной, нехорошей жизни. Не беги от меня. Пожалуйста.
Мне снится, что я лечу в плотном потоке воздуха вдоль подземного тоннеля. На стенах горят ярко-желтые лампы, сливаются в движении, превращаясь в две нитки света справа и слева. На виражах доска-крыло чиркает по стенам, выбивая искры. Это похоже на наши гонки с Ярым по замерзшей реке, но страшнее.
Я знаю, что опережаю соперника на несколько долей секунды, он дышит мне в затылок, и, когда пролетаем мимо очередной лампы, вижу его тень на стене.
— Не догонишь!
Я знаю, кто это. Но не позволю ему еще раз поймать меня. Пусть сколько угодно поет свою песню.
— Жил-был парень, звали его Ветер…
Я ловлю воздушный поток, пытаюсь сделаться частью его, частью этого ветра, пройти к финишу кратчайшим путем. Иногда поток взмывает под потолок, иногда опускается до самого бетонного пола, но если я коснусь его, мгновенно потеряю скорость. Я лечу, ошалев от полета, от мелькания огней, я свободна…
И, не вписавшись в поворот, врезаюсь в стену.
Просыпаюсь, обливаясь холодным потом. Вокруг бетон, железо, запертые двери.
Я в тюрьме.
Вагон канатной дороги приближается ко входу на транспортер. Я вижу его крышу — далеко внизу.
Вагон входит в тоннель. У меня шесть минут — пока погонщик выведет смену, пока принимающая автоматика сопоставит зеленые столбики графика с другими, присланными с СИНТа при загрузке. Погрузили столько-то людей — выгрузили столько-то единиц топлива общей емкостью такой-то, столько-то процентов загрузки распадателя. Если цифры совпадут, погонщик уедет обратно с переносным аккумулятором, заряженным на несколько доз. Если не совпадут — уедет без аккумулятора. Но в любом случае у меня осталось пять с половиной минут до отправления вагончика.
Бросаю вниз веревку. Она летит, раскручиваясь в полете, конец повисает, чуть-чуть не достав до входа в тоннель. Я очень долго высчитывала длину этой веревки — совсем не надо, чтобы погонщик ее увидел. Осталось четыре минуты. Я осторожно сползаю с узкого карниза, где просидела несколько часов, и, перебирая руками, отталкиваясь ногами от стены, начинаю спуск.
Я почти полностью восстановила силы после болезни. Почти. Секунды бегут, я опускаюсь все ниже метр за метром. На веревке завязаны узелки, по ним отсчитываю расстояние. Стараюсь дышать потише, но сердце колотится и грудь ходит ходуном.
Добравшись до последнего узелка, самого большого, я останавливаюсь. Вишу на отвесной стене Завода, прямо над входом в тоннель, в метре подо мной тускло поблескивает железный трос канатки. Гудит транспортер — вообще-то, он работает почти бесшумно, но за много дней, проведенных на Заводе, я научилась различать его звук среди множества посторонних шумов. До отправления вагончика остались считанные секунды, смена сейчас ступит на ленту последнего конвейера… Успеваю услышать слабый девичий голосок:
— А куда теперь?
— На ленту, — говорит мягкий, почти ласковый голос, это, конечно, погонщик. — Тут движущаяся дорога, она отвезет вас, куда надо.
— А куда?
— Увидишь! Прости, мне надо уезжать, тут все по часам, ты понимаешь…
Последние его слова сливаются со стуком двери в кабину. Пот ручейками течет по спине. Простите, ребята, сегодня я не смогу вас спасти. Простите!
Трос содрогается. Из тоннеля показывается крыша вагона. Замешкавшись, пропускаю нужную секунду, и вот уже выезжает каретка — если я прыгну сейчас, меня намотает на блок. Только и остается, что переждать еще секунду и тогда уже…
Транспортер работает. Стена Завода содрогается едва ощутимо — распадатель готовится к запуску. Когда каретка отъезжает, выпускаю веревку и мягко спрыгиваю на крышу в нескольких сантиметрах правее троса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
