успешно, удалось усилить состав команды в Охотске, и постройка судов там также пошла вперед. Так как Шпанберг был назначен начальником Японского отряда экспедиции, но плавание свое должен был совершить по указанию командора Беринга (это была одна из трех основных целей Великой Северной экспедиции), то его суда во избежание потери времени были изготовлены в первую очередь. Чириков в ту же зиму 1736 года отправился в Охотск, а в 1737-м были заложены два бота, предназначенные для американской экспедиции; постройка их по мере возможности продвигалась вперед, однако ускорить ее не представлялось возможным до спуска на воду судов Шпанберга.
Их Охотска Шпанберг писал Берингу бесконечные рапорты и жалобы – не хватало то одного, то другого. В каждом таком случае тоже нужно было разобраться во всех деталях, правильно оформить, отослать в нужное время нужным людям, а потом отслеживать переписку с ними. Один неверный оборот речи – и обвинят тебя же. Все эти письма, репорты, челобитные годами ходили туда-сюда, и временами выходили боком как самому командиру, так и его соратниками, многие из которых не стеснялись вовлекать командора (и даже Адмиралтейств-коллегию и Сенат) в свои распри…
Ко всему прочему, строительство такого количества судов требовало организации огромного количества, как мы сейчас говорим, сопутствующих производств. Невозможно тащить таким ужасно долгим путем, с такими задержками всё оснащение – от гвоздей, инструментов до канатов и парусины. А устройство этих самых заводов и мастерских при противодействии местных властей задерживалось, что в свою очередь увеличивало затраты на прокорм простаивавшей экспедиции. Однако якутское начальство, видимо, этого не понимало.
Противодействие чиновников продолжало нарастать. По мере того как Беринг слал в Сенат все более раздраженные жалобы, местное начальство не отставало и отправляло не меньшее количество жалоб и доносов. В ход шло уже абсолютно всё, вплоть до самых нелепых обвинений. Одно утешение – колоритные подробности о жизни семейства Берингов в Якутске мы как раз и можем узнать из доносов, которые щедро строчили как высшие чины местной администрации и бывшие ссыльные, так и члены его собственной экспедиции, науськанные или подкупленные недоброжелателями. Беринг обвинялся ими, в частности, в том, что вместо того, чтобы заниматься делами, катает жену в саночках.
Вот как описывался в одном из таких доносов (написанным уже упоминавшимся лейтенантом Михаилом Плаутиным) праздник, устроенный командором в Якутске: «А для зимних забав и прославления себя он сделал великие линейные сани такой величины, чтобы на них сидело до тридцати людей, помимо четырех трубачей. И забавлял жену свою и детей и якутских жителей. И поставлены были столы с конфетами, и он с триумфом проезжал по Якутску».
Вот же, кажется, невелик грех – устроить для людей праздник, при таких-то бесконечных трагедиях и трудностях, происходивших каждодневно! Ан нет, такими стараниями создавался образ медлительного, думающего лишь о своих забавах командора…
Еще Плаутин писал, что для летних забав своей жены Беринг приказал сделать баржу и карету, колеса для которой вез из Тобольска за счет экспедиции. (Полагаю, что ко всем прочим грузам добавилось не так уж и много. А ведь еще среди личных вещей Анны Беринг зачем-то везли фарфор и клавикорды!). Обвинял Плаутин капитан-командора еще и в том, что тот нажил огромное богатство за счет экспедиции (без всяких подробностей), а также благодаря тому, что гнал вино и выменивал его на пушнину. Последним достоверно занимался член Академического отряда профессор де ла Кройер, как мы узнаем позже. Что ж, возможно, что и сам командор был не без греха – хоть вино и выделялось экспедиции тысячами ведер, но его в таких условиях явно не хватало…
Вообще по количеству дошедших до нас дрязг и доносов Велика Северная экспедиция тоже занимает выдающееся место.
Еще более занятна дошедшая до нас в доносах история похищения Анной Беринг двух якуток, которых она сделала своими служанками:
«В прошлом 1734-м году октября 21 дня сказывал мне команъды Камчятцкой экъспедицы морскаго флоту трубач Михала Торопцов, что будучи в Ыркуцку, стоял капитан команъдор Беренъг на къвартере в доме посадцького человека Трифона Бречялова. И перед оть ездом из Ыркуцка в Якутск призвала ево, Торопцова, жена капитана-камандора Беренга Анна Матвеева дочь, и велела ему, Торопцову, (кварътеры, где стоял помянутой капитан-камандор, украсть от вышепоказанаго хозяина Бречялова девку Наталью да бабу Авдотю, отчего он, Торопцов, много и всячески отговаривал. А тогда помянутая Беренгшя сказала, что оне уже подговорены и хотят ити, и ты их толко у себя на кварътере скорони и вывези завтре из Ыркуцка, а штрафу тебе за то не будет, для того что капитан-каманъдор сам об них приказал, чтоб увесть. И по тем ея, камендоршным, словам он, Торопцов, не смел ослушатьца и вышепомянутую девку и бабу з двора Бречялова свели в ношное време и спрятали у себя в кварътере, а на другой день вывезли их из Ыркуцка на телеге, наметав на них епанеч и другова плать[ь]я, чтоб не видали. А как ехали мимо квартеры ка-питана-команъдора, тогда капитанъшя-камандоръшя глядела в окошко и махала рукою, чтобы везли скорее мимо квартеры. А как вывезли, тогда везли их впреди, где подводчиков не было, а как подводчики возратились в Ыркуцк, тогда показаная девка и баба ехали при капитане-камандоре, и ныне у него живут»
Просто какой-то русский вестерн! Странно, правда, что доносы Плаутин начал сочинять только в Якутске в 1735 году – видимо, раньше времени не было…
Терпение Беринга оказалось поистине безграничным. Сохранилось письмо, в котором он по-отечески увещевает Плаутина:
«Ты сам знаешь, больше моего, каков Писарев! Лучше, кажется, когда бешеная собака бежит, то отойти от нее; не тронь, других кусает, а нам дела нет… Ты упрямишься, а сам кругом виноват, и спесивишься, надеяся, что ты офицер и будто нельзя тебя штрафовать. А ежели б у какпитана-командора Вильбоа так не послушал, то давно бы тебя оштрафовали и не посмотрели бы, что ты офицер. Не знаю, в каких ты слабых командах служил, что столько упрям. Опомнись и побереги себя, ежели жаль голову… Никто своего счастия не знает. Может быть, ты будешь адмиралом, как ныне произошел Николай Федорович Головин, а прежде сего был у меня в командер подпоручиком. Посмотри же на Шафирова! Ныне видишь какую честь получил, как по письмам слышно! И Писарева счастье закрыто…»
Через какое-то время командор все же разжаловал доносчика в матросы, но через два месяца восстановил на службе и назначил в Ленско-Колымский отряд под начало Дмитрия Лаптева. После зимовки 1737 года Плаутин и вовсе отправляется к Берингу в Охотск и участвует в
