— Я чувствую себя очень близко к Богу, — сказала Маргерит.
Пьер попытался понять ее уверенность в этом сходстве с бесконечностью. Борьба с дядей-аббатом многого стоила ему. Он отвернулся от религии, обвиняя объекты преклонения и благоговения в своем заточении в монастыре. Он прекрасно чувствовал себя в военных лагерях, где большинство солдат весьма редко прибегало к защите святых.
При дворе его тоже не беспокоило отсутствие религиозных чувств, потому что там до этого не было никому дела. Лишь отец Бенито бранил его, и Пьер терпел эту брань только из уважения к падре, как к человеку, а не как к духовному лицу.
Но столкнувшись с сильными и грозными стихиями, Пьер почувствовал необходимость в опоре. Когда он ближе узнал свою жену, то обнаружил в ней поразительные внутренние силы. Откуда они у нее? Чем объяснить ее хладнокровие? Он спрашивал себя, почему ему не удалось спокойно пройти через тяжелые испытания на корабле, которые она пережила так стойко. Хотя он не разделял ее веру, но обнаружил, что мог положиться на нее. Он чувствовал смирение и еще большую любовь.
ГЛАВА 48
Октябрьское солнце щедро грело богатые и плодородные поля Турени. Оно отражалось в водах Луары, притоки которой серебристыми лентами тянулись к ней мимо самых прекрасных замков от Орлеана до Шинона. Оно освещало флаг его величества над королевской резиденцией в Амбуаз и заливало светом осенние сады, заполненные шведскими и шотландскими лучниками, благородными рыцарями и прекрасными дамами, обещая им прекрасный отдых. Оно протягивало свои лучи сквозь квадратные окна резиденции фаворитки короля, игриво гладя нежные икры дамы и полы ее платья.
Возле кровати стоял высокий мужчина, не менее прекрасный, чем Его Солнечное Величество: его плечи были развернуты, ноги широко расставлены, а ягодицы загораживали лучи солнца, словно бы он ревновал свою возлюбленную.
— Я боюсь этой встречи, — нервозно сказал он. — Он будет упрекать меня. Он имеет право упрекать меня.
Герцогиня д'Этамп опустила глаза к своим рукам, сжав губы, словно сдерживая слова, готовые сорваться с губ. Когда она подняла голову, ее улыбка была теплой, а взгляд ласковым.
— Упрекать вас, любовь моя?.. Кто восстановил справедливость и обнаружил предательство!
— Да… — задумчиво сказал король. — Если Филипп поймет… Но я не могу выносить упреков старых друзей.
Он повернулся к окну, и с лица герцогини исчезла улыбка, как исчезает след на прибрежном песке. Она боялась, что не сможет продолжать разговор. Слишком велика была ее жалость и страсть к Шабо. Она поняла, что развязка близка. Даже когда бумаги Шабо были доставлены из Турина, вокруг его оправдания разгорелась борьба: Франциск не любил признавать свои ошибки, а кроме того, он подозревал ее. Только ли ради Филиппа она рисковала всем? Или из упрямства она отказывалась признать поражение и смириться с утерей надежды на власть? Она выиграла, она победила их всех, и король был готов унизить себя ради нее. Нет, я делала это не ради Филиппа, — честно призналась она. С тех пор, как ее любовь к Франциску остыла, она засомневалась в своей способности размягчить любого мужчину.
Она искоса посмотрела на мужчину, чье большое тело она знала так хорошо, и чьи мысли она могла направлять в нужное себе русло. Я почти потеряла его, — подумала она. — Но никогда больше я не сделаю подобного. Он будет моим до конца.
Анна встала и повернула его к себе.
— Не терзайте себя, мой повелитель. Филипп… адмирал будет переполнен благодарностью.
Его карие, полуприкрытые глаза увлажнились от слез. Он страстно привлек ее к себе.
— Я был плохим другом и теперь боюсь встречи с ним, — повинился он, как ребенок.
— Ни один монарх в мире не может сравниться с тобой, — совершенно искренне она. — Ты самый прекрасный рыцарь в мире, и Филипп знает это.
Их разговор прервал камердинер, осторожно постучавший в дверь.
— Ваше Величество, здесь монсеньер адмирал.
Д'Этамп поцеловала Франциска.
— Встреть его по-королевски, — прошептала она.
Он обернулся в ожидании, его плечи распрямились, а лицо осветилось улыбкой, делавшей его таким прекрасным.
— Филипп, друг мой! — он пошел навстречу, как только Шабо вошел в комнату.
Анна смотрела на Франциска, стараясь не привлечь внимание Шабо, обращенное к королю. Она видела, как Франциск замер, потрясенный, и на его лице появилось выражение неподдельной печали. Тогда Анна все же перевела взгляд на Шабо — и ее сердце, казалось, остановилось, а рука непроизвольно поднялась к горлу.
Когда-то перед битвой он стоял рядом с Франциском как равный адмирал. Теперь Филипп словно сжался, так что его гордые глаза смотрели в переносицу Франциска. Он был одет не без изящества, скрывавшего его худобу, но плечи, казалось, вот-вот сломаются под тяжестью одежды. Его волосы и борода были совершенно седыми. Теперь он выглядел как шестидесятилетний.
Адмирал хотел было преклонить колено, но король опередил его. Он привлек Шабо к себе, целуя его в щеки и плача.
— Мой дорогой друг, что я сделал с тобой?!
Шабо отстранился и вытер рукавом глаза. Он рассмеялся, чтобы заглушить рыдания.
— Ничего, что не мог бы вылечить жизнерадостный вид моего повелителя. — Неожиданно словно камень свалился с его души. Он взял короля за плечи со своей обычной фамильярностью. — Боже мой, государь! Я никогда не думал, что ваше платье может быть прекраснее наряда Анны!
Франциск разразился смехом облегчения.
— Иди и поцелуй ее, — приказал он. — Она не переставала верить в тебя.
Филипп повернулся, она протянула к нему руки и поцеловала в обе щеки. Ее собственные щеки пылали от гордости. Как много она позволяла себе в присутствии улыбающегося Франциска…
— А главный виновник отправлен на отдых, — спокойно сказала она, чтобы Филипп узнал об этом.
— В свой замок, — добавил Франциск, обнимая Шабо за плечи. — Мы изгнали Монморанси вместе с титулом коннетабля. Теперь во Франции есть только король… и монсеньер адмирал…
ГЛАВА 49
Впереди маячило западное побережье Франции. Под минимумом развернутых парусов корабль в густом тумане скользил по волнам. Туман прятал звезды и обволакивал море. Вице-король закутался в свой меховой плащ. Ветер был не слишком силен, но ноябрьский воздух заставлял тело зябнуть. Ближе к берегу туман рассеивался, и можно было видеть очертания побережья. Мэтр Альфонс отдал распоряжения и подошел к Робервалю.
— Это стрелка Курб, — сказал он. — Мы бросим здесь якорь до рассвета.
Роберваль кивнул и направился в свою каюту.
