class="p1">Долго они бродили по лесу; у падре уже обессилели ноги, он больше сидел, чем ходил.
– Куда же он убежал? – вздохнула Мария.
– Да куда бы ни убежал, прибежит обратно, – заулыбался Ланге. – Или уже прибежал. Может, он в церкви… Сидит там, наверное, ждёт нас; глядишь, чай нам поставил и пироги испёк…
– Вы всё шутите, – горько сказала Мария.
– А ты возьми и сама пошути, дочь моя; глядишь, и полегчает тебе…
Мария-Маргарет горько улыбнулась, приобняла старика, взяла хворост и, потеряв все силы, медленно, не спеша, поплелась в сторону дома. Ноги её ещё дрожали от страха, но она держалась, ради падре, ради Жоэля. «Он вернётся, обязательно вернётся, – повторяла она про себя, – лишь бы отец был прав, лишь бы с ним ничего не случилось».
39 глава
– С добрым утром, мой друг. Как спалось?
Я открыл глаза.
– Голова не болит?
Кругом только темень.
– Кто это говорит?
– Не узнаёшь меня?
– Это вы?
– Узнал… – Слышно было, как Норах заулыбался.
– А где это я? – Я стал ощупывать пространство, пахло деревом и землёй.
– Ты в гробу, мой друг; ты, как бы это сказать, мёртв.
Я уткнулся в деревянные стенки. Это не гроб, таких гробов не бывает. Это какая-то коробка, деревянная, и я в ней… Господи! Я – Юбер!
Я вспомнил вчерашний день. За окном слышны выстрелы; я хотел приподняться, но не мог. Ребекка стояла за занавеской и тихо плакала, на полу лежал нож для бумаг, кровь стекала по её шее, я ничем не мог ей помочь. За окном голоса – кричит тот, кто притащил нас на кладбище… Точно, я уже был здесь, меня здесь уже чуть не убили, тогда это был Фабьен. Вчера из комнаты Жоэля я слышал и голос Ирен – она что-то говорила тому негодяю, – потом молчание; он начал считать и выстрелил, он выстрелил в Юбера. Тогда Ребекка скатилась по стенке, цепляя собой натянутый тюль, она закрыла лицо руками, она рыдала, как никогда. Они убили его, говорила она, они убили Юбера, они убили его…
– Но как я могу жить в мёртвом теле, как я мог воплотиться в труп? Это же невозможно! – кричал я.
– О, мой друг, мой друг, – опять зазвучал откуда-то голос Нораха, – ты так наивен, мой мальчик… Ты же не думаешь, что все, кем ты был до этого, живы?
– Выпустите меня, – я стал стучать по крышке. – Где вы? – кричал я. – Норах! Выпустите меня! Вы тоже под землёй?
– Нет, что ты… Я вот здесь над тобой, над самой могилой.
– Вы там? – Я ничего не понимал, а только долбил и долбил по крышке гроба.
Сил во мне оставалось немного – неудивительно, ведь Юбер мёртв, – и как-то странно от меня пахло, будто не пахло совсем. Не помыли же они его перед тем, как похоронить…
Я ударил ещё раз – крышка чуть сдвинулась с места. Отлично, она не прибита…
– Конечно, не прибита, мой друг. Кто же будет заколачивать покойников, заколачивают живых…
– Но я жив! – Я стучал по крышке, разбивая себе кулаки. – Я жив, жив, жив, помогите мне выбраться, помогите мне! Вы же слышите! Вы слышите меня!
– Я не могу тебе помочь, это не в моей власти; ты должен помочь себе сам, и не только себе.
– Что? – Я не расслышал, что он сказал. Его голос становился всё тише, будто уходил от меня. – Нет, стойте! Не уходите, – я колотил из последних сил, – не уходите! Где Маргарет? Вы обещали, что я увижу её! Не уходите, чёрт вас дери, стойте! Помогите мне!
– Так вы не пробьёте крышку, мой друг; попробуйте стучать сильнее.
Я ещё раз ощупал свои руки. Подождите-ка, я не Юбер…
– Так я не Юбер? – крикнул я в темноту, но из неё мне никто не ответил. – Вы меня слышите? Вы ещё там?
Норах ушёл. Он бросил меня, чёртов обманщик, он бросил меня зарытым под землю. Я колотил что есть мочи. Размах здесь был небольшой; каждый удар отдавал в ответ, разболелось плечо, потом и всё тело. Крышка треснула посередине, на меня посыпалась земля. Я бил по расщелине, что-то капало на лицо – кровь с моих рук, смешавшаяся с землёй. Вытер лоб и стал колотить сильнее, удар за ударом, не чувствуя уже ничего. Ничего, кроме подступающей тошноты. Нет, только не это, не сейчас… Доски трещали, земля осыпалась. Я выбил одну из досок, сплюнул мокрую землю и продолжал колотить. Вдруг сквозь крышку прорвался яркий луч света. В глаза мне светило холодное белое солнце. В нос ударил неприятный запах – будто трещали деревья, будто что-то горело… Где-то пожар. Сил совсем не осталось, я задыхался. Этот гроб, этот ящик весь наполнился дымом, и мне стало нечем дышать.
– Норах! – крикнул я.
Никого.
Я собрал последние силы, ударил сильнее; треснула ещё одна доска. Я прибился к стенке; земля засыпала ящик, и вот уже свет не лучом, а волною наполнил его. Это утро, душное, больное, но утро. Я разгрёб землю, упёрся руками в края самодельного гроба. Земли наверху было немного, я лежал неглубоко. Высунул голову, потом плечи, протиснул всё тело – так и вышел на свет. Я сидел на краю своей же могилы и никак не мог отдышаться. Сплюнул землю, посмотрел на небо. Каким душным и жарким оно было сегодня! Еле поднялся. Рука кровила. Я припал к дереву, так и стоял. На кладбище что-то горело – должно быть, кто-то жёг листья. Я пробирался через могильные камни; ноги подкашивались, в глазах потемнело. Как же болит голова – как и тогда, как и раньше… Ничего не прошло. Она трещала, от висков к темени, от темени к затылку, давя на глаза изнутри. Я зажмурился и покачнулся. Я не мог смотреть на свет. Он меня убивал. Я так и шёл от могилы к могиле, спотыкаясь о заросшие бурьяном холмы. Запах гари лез в нос и горло, его будто резало изнутри; я закашлялся и чуть не упал. Надо бы посмотреть, что горит, но глаза слезились от дыма. Наткнулся на калитку. Открыл. Она, проржавевшая и тугая, отпустила меня со скрипом. Я был здесь будто вчера, убегая от выстрелов в теле Фабьена; тогда мы с Юбером спрятались в ближайшем лесу, вот в этом лесу… Который сейчас горел.
Высокие языки багрового пламени, с чёрными клубами дыма, пожирали лес. Я хотел взобраться на холм, но только ступил на него, как что-то стрельнуло в виске. Я сделал шаг – стрельнуло
