Читаем без скачивания На грани - Сара Дюнан

Обман. Искусство кражи. Присвоение тебе не принадлежащего и извлечение из этого выгоды.

Она просунула руку поглубже, почти на самом дне нащупала аккуратно завернутую деревянную лошадку. Кожаное дно саквояжа было прочным, увесистым, а сам саквояж — довольно объемистым, хоть и вполне соответствующим нормам провоза ручного багажа.

Искусство кражи. Или, чтобы быть точным, кража искусства. Два романа в двух разных местах. Санкт-Петербург и Тоскана; первое — город, где все ломится от предметов искусства и где власти — свежеиспеченные гангстеры, так и норовящие сбыть с рук великое наследие первому же, предложившему хорошую цену; второе — область, так набитая старинными произведениями, что их даже переписать все и то затруднительно, уж не говоря об их охране. Задача лишь в том, чтобы правильно подобрать ценителя искусств и цену, а единственная трудность — снять произведение со стены или вынести на свет божий и без осложнений вывезти из страны.

Она ощущала тяжесть саквояжа на своих коленях. Вспомнилось, как она в первый день ехала в такси из Флоренции в Фьезоле, держа на коленях свою старую нейлоновую дорожную сумку; тогда стояла жара, и одеждой она прилипала к сиденью. Сейчас было прохладнее, но все-таки багаж казался тяжелее прежнего. Однако вещей с тех пор у нее не прибавилось. Никакой дополнительной тяжести — весит сам саквояж. Просто до оскорбительности, все равно как сделать подарок, чтобы потом его отнять.

Поезд начал сбавлять ход, и радиоголос объявил, что они подъезжают к Ареццо. Она с трудом поднялась, обхватив саквояж, и в обнимку с ним, пошатываясь, вывалилась на платформу. До посадки на Флоренцию у нее около сорока минут. Сколько времени требуется, чтобы вторично освежевать свинью?

В конце концов она направилась в отель, потому что кабинки в уборной были слишком тесными, вокзальный зал ожидания — слишком людным, и ей не пришло в голову другого места, где ее не потревожили бы. Она взяла номер на ночь. Объяснила, что у нее выкрали бумажник, и у нее не осталось других денег, кроме ассигнации в сто тысяч лир, которую она и выложила перед портье, однако, по счастью, она захватила с собой и неприкосновенный запас английских денег — на всякий случай — сумму, зашитую в дно саквояжа. Все, что ей требуется, это нож или ножницы, и она достанет деньги. Трудно было сказать, верит ли ей портье. Она махала руками перед его носом, демонстрируя неповрежденные кисти, что должно было свидетельствовать об отсутствии поползновений резать себе вены. Без сомнения, ему на его веку доводилось слышать истории и почуднее. Она отнесла саквояж и ножик наверх в номер, и там, надрезав свиную кожу, вскрыла днище саквояжа.

Дома — Воскресенье, днем

Пол отбыл в середине дня, подбросив нас к метро, так как мы направлялись в центр. Мне показалось это предпочтительнее еще одной серии долгих прощаний. Он сказал Лили, что отправляется на деловую встречу, и обещал вернуться не позже вечера в понедельника. Он с большим жаром уверял ее в этом. Не знаю, что она подумала, но обняла она его через спинку сиденья очень крепко.

Мы доехали до Вестминстера и по набережной пешком добрались до галереи Тейт. На улице было жарко, людно и потно. По Лондону бродили толпы туристов, подобно Анне сжимавших путеводители и зашитые в пояс кошельки, людей, жаждущих приобщиться к культуре и втайне мечтающих о вечной жизни. В галерее Тейт было полно народу — ее наводняли воскресные поклонники прекрасного, — однако Лили знала, чего хочет. Как завсегдатай, она сразу рванула к Детской тележке, оформленной в виде пестрой чайной вагонетки из «Атриума». Там ей вручили пластиковый поднос с ножницами, инструкциями и стикерами; нагруженные всем этим добром, мы, как проходящие сквозь стену из «Синего Питера», сделав финт, рванули вперед в поисках полотна, способного вдохновить нас на изготовление собственного высокохудожественного коллажа.

Ориентировалась в галерее Лили лучше меня, и, пренебрегши всяческими измами девятнадцатого и двадцатого веков, мы остановились на английском искусстве 80-х годов XVIII века, а именно на собрании Джорджа Стаббса и его изображениях лошадей, одно из которых мы и попытались воспроизвести с помощью немереного количества липкой цветной бумаги и белого картона.

Я повиновалась приказаниям Лили и делала, что она велела мне тоном властным и непререкаемым, с сосредоточенностью, исходившей от нее, как электромагнитные волны. Занятая в углу вырезанием лошадиных частей согласно ее распоряжениям, я все припоминала, как проводили выходные мы с отцом после смерти мамы. Слишком взрослая для подобных самоделок, но не достигшая еще возраста киноабонемента на 15 сеансов, я, наверное, пару лет не очень-то поддавалась попыткам развеселить меня, и годы эти, видимо, были для нас невеселыми. Поездки по железной дороге, конечно, исключались. По-моему, отец после смерти мамы несколько лет вообще не пользовался железнодорожным транспортом. Наверное, так напугал его вид распростертого на полотне тела. К счастью, я не заразилась от него этой фобией. Возможно, не видеть жертву в этом смысле предпочтительнее.

Кстати, я никогда не могла поверить, что мама оставила нас ради кого-то. Думаю, она просто допустила какую-то оплошность: задержалась, торопилась на станцию, пренебрегла осторожностью, хотела перебежать линию, несмотря на спущенный шлагбаум. Ведь никогда не думаешь, что подобное может случиться с тобой. Статистика — это лишь цифры, пока сама не входишь в их число.

Нет, я не думаю, что здесь скрывалась какая-то тайна — другой мужчина или же стремление к другой жизни, вообще какая-то подспудная причина. По-моему, она была обычной женщиной, любившей свою семью, а произошедшее с ней — лишь несчастный случай.

Так мне легче.

Лили разглядывала лошадь, сморщив нос в глубокой задумчивости.

— Осложнения? — поинтересовалась я, потрепав ее за волосы, чего, я знала, она терпеть не может, хотя иногда и позволяет мне это.

— Задние ноги неправильные, слишком кривые. И погляди вот на это дерево — как вата!

Должна признаться, что в словах этих была доля истины.

— Тушеная петрушка, — сказала я.

— Что-что? — взвизгнула Лили.

— Так отзывался о деревьях на картинах Гейнсборо один из его товарищей-художников.

—Не может быть! — радостно откликнулась она. Я с умным видом пожала плечами.

— Надо же! Откуда ты это знаешь?

— Не помню. Наверное, из школы, — сказала я. — Куда ты хочешь прицепить эту спиральку?

— Это ты про гриву? — Оскорбленная, она выхватила у меня бумажный клочок. — Ей-богу, Стелла, ты совершенно не разбираешься в лошадях!

— Не разбираюсь, — признала я. — Впрочем, как и Стаббс.

Домой она ехала в восторге от своего лошадиного триумфа, но когда, усталые и потные, мы возвратились домой, сама пустота дома подействовала на нас угнетающе. В холле мигал огонек автоответчика. Увидев его сразу же, едва войдя, я стала лихорадочно соображать, как бы сделать так, чтобы поговорить в отсутствие Лили. Я могла не беспокоиться, потому что она направилась прямо к автоответчику и мгновенно защелкала совершенно правильными кнопками — эдакая детсадовская фея пинбола. Пленка прокрутилась в обратную сторону, и я подхватила ее на руки и обняла, чтобы услышать сообщение — невольный жест защиты.

Писк сигнала, а затем веселый голос Патриции, спрашивающий, как мы все там, и не вернулась ли уже мама, и что вечером — когда точно, она не знает, — она еще позвонит. Разумеется, Патриция была в курсе того, что ее подопечная ловко управляется с автоответчиком, и подбирала слова соответственно. Я заглянула в лицо Лили. Оживление от лошадиных подвигов с него слиняло, и я заметила выражение, которое не умею назвать иначе, как растущая уязвимость.

Я постаралась как могла. Мы вместе приготовили ужин — спагетти карбонари, причем Лили зачитывала рецепт, а я делала все, как было сказано, время от времени привлекая ее то взбить яйца, то помешать в кастрюльке. Ели мы спагетти в кухне, сдабривая блюдо пармезаном, заедая помидорным салатом. Было без четверти семь. Вечер простирался перед нами как неисследованная, не нанесенная на карту далекая местность. Казалось, я даже различаю волчий вой.

Перед вечерним умыванием и ванной еще дважды прозвенел телефонный звонок. Я старалась сдерживаться, чтобы не бросаться к аппарату со всех ног. В первый раз это был Майкл, звонивший из театра, чтобы узнать, как мы там. Лили взяла отводную трубку, и он приберег специально для нее массу интересной информации — о том, как он светом изображает на сцене снежную бурю и зажигает звезды на небе. Может быть, завтра после школы ей захочется заглянуть в театр и посмотреть на все это.

— Спасибо, — сказала Лили. А потом: — Но завтра я не могу, ведь завтра мама приезжает.