только однажды задрал рубашку и, увидев в сумраке камеры показавшиеся особенно черными гематомы, заправил рубаху в джинсы, чтобы не начать жалеть самого себя. Его порадовало, что дознавателю не пришло в голову раздеть его, иначе он бы увидел следы осколочных ранений по всей спине. Такое вряд ли могло быть на спине сына сапожника.
Зато эта мысль пришла в голову местному тюремному врачу, к которому Мансура привели уже утром. Он осмотрел его молча, записал что-то в карточку, заведенную на нового заключенного. А далее Мансур отправился на очередной допрос. И началось все по-новой. Тут его уже допрашивал араб, высокий, сухощавый, с длинными, как плети, руками. Дрался он похлеще предыдущего. Видимо, опыт оставался еще со времен саддамовских. По возрасту он мог в начале своей карьеры выколачивать правду из врагов Ирака.
Спрашивал он по-арабски, не заморачиваясь, понимает ли его арестант. Все пошло по кругу: имя-фамилия, предъявление доказательств того, что он скрывается за личиной Селима Диджле. Мансур возражал, что все это шито белыми ниткам, а главное, его узнал родной отец. Следователь утверждал, что сапожник уже так не уверен, что задержанный курд на самом деле Селим, его сын. На это Мансур сказал: «Вы его бейте сильнее, и он признается, что я Папа Римский». За эти слова его избили особенно крепко. Ему припомнили и осколочные ранения на спине, которых не могло быть у мирного курда.
Когда Мансур валялся на полу допросной, он пробормотал что-то. Следователь переспросил и услышал ответ.
— «О те, которые уверовали! Не берите своими помощниками тех, кто не из вас. Они не упускают случая навредить вам и радуются вашим трудностям…» — ясным голосом процитировал Мансур аят из суры «Али ‘Имран».
— На что ты намекаешь?!
— Я не намекаю, а прямо говорю, что вы спелись с «евреями» [29], хватаете своих и бьете невиновных. Аллах не с вами!
Следователь вдруг оставил его в покое. Его сухое, с мелкими морщинами лицо вытянулось, словно следователя посетила догадка. Мансура уволокли в камеру.
Тюрьма «Аль-Хут» славилась своим жестоким обращением с заключенными. Камеры небольшой тюрьмы были переполнены. Мансуру «повезло», что его держали в одиночке. В тюрьме в основном содержали террористов ДАИШ. Сам город Эн-Насирия был закрытым из-за нахождения здесь тюрьмы строгого режима.
Тактику поведения на допросе и манипуляции следователем можно было бы попробовать применить со службой безопасности курдов, там допрос походил на допрос: жесткий, грубый, но без рукоприкладства и пыток уж точно. Здесь, в иракской тюрьме, действовали другие правила. Вернее, их не было для заключенных вовсе.
После первого допроса, который хотя бы напоминал допрос, все остальные разы, когда Мансура приводили к следователю, его просто били. В камере не кормили по двое суток, а если давали еду, то скудную и практически непригодную, как казалось на первый взгляд. Мансур на нее вовсе не смотрел в темноте камеры, проглатывал ее, как удав, целиком и ощущал, как комок хубза и несколько фиников комом проталкиваются по пищеводу. От приторных фиников еще больше хотелось пить. А воду порой не давали целый день.
Здесь и речи не шло о том, чтобы вырабатывать тактику поведения на допросе. От него теперь не требовали ответов. И все-таки Мансур старался придерживаться линии поведения, к которой его тоже готовили.
Не столь тщательно готовили, как к допросам обычным, пусть и жестким. Но все-таки готовили: нехотя, не акцентируя на этом его внимание, не позволяя впасть в уныние раньше времени и все же исподволь, аккуратно подводя к самому страшному и, возможно, необратимому исходу его нелегальной работы — аресту. Однако и тут возникали пресловутые два варианта.
Первый и самый вероятный — провал, разоблачение. В таком случае у него станут выпытывать адреса, пароли, явки, детали работы на российские спецслужбы. Второй — и его прорабатывали в меньшей степени — арест случайный, когда не будут догадываться об его истинном предназначении, о сущности, а возьмут как партизана, курда РПК. Предполагалось, что такое возможно только в турецком исполнении. А вот поди ж ты! Схватили. И даже сперва не как партизана. Заподозрили в связях с РПК позже, а теперь, после неосмотрительно продемонстрированной религиозности, кажется, его связали с подпольем ДАИШ. Все неплохо, лишь бы не заподозрили главного. За чужими личинами можно прятаться довольно долго.
Мысли об отце скрашивали его пребывание в камере, боль и голод. Злость на него за его неверие в способности сына как нелегала взбадривала. Когда Мансура били или уже почти без чувств притаскивали в камеру и бросали на сырой матрас, прогрызенный крысами или предыдущим заключенным в попытках утолить голод, он мысленно вел диалог с Горюновым. Ругался с ним, доказывал, но старался не подпустить близко к себе мысль, что отец был прав.
Как бы безопасно сейчас было в Москве, он бы учился в каком-нибудь гражданском вузе мирного назначения, стал бы, скажем, инженером или переводчиком, и все бы у него сложилось… Едва такая мысль проскальзывала, Мансур испытывал слабость и осознавал полнейшую безнадежность своего положения. А ему необходимо было вызывать в себе ярость, разорвать на клочки этот проклятый матрас, только не растекаться безвольной субстанцией по холодному полу камеры.
И все же безнадежность заползала в духоту сырой камеры, перла из всех щелей, в которые могла пролезть вместе с крысами, но через щели сбежать было невозможно из этого страшного, проклятого многими узниками места.
Даже если дойдет весточка до багдадской цирюльни, а оттуда оперативно до Центра, Мансура ведь уже перевели в другую тюрьму. Увезли из Курдистана. Не объявишь же через посольство, что пропал российский гражданин. Он — Мансур Булут — гражданин Турции, курд. К тому же арестовали его с другими документами. Если только он признается, будет возможность его обменять. Могла бы возникнуть такая возможность…
Но если в самом деле узнают, события покатятся непредсказуемо. Во-первых, россиянам менять его не на кого. Зато, узнав, что заполучили в руки русского разведчика, иракские спецслужбы активизируются. Тут уж в ход пойдут методы дознания посерьезнее. Вспомнят опыт саддамовских времен. А в конечном счете, когда выжмут его максимально, захотят еще получить выгоду из ситуации, выслужиться перед американцами или турками. Но вероятнее, все же перед церэушниками. А попасть к американцам, будучи дезавуированным российским разведчиком, особенно теперь, когда идет практически открытое противостояние с НАТО посредством группы болванчиков на Украине, это уже не просто провал, это катастрофа.
Однако, когда вдруг следователь от побоев, бессмысленных и болезненных, вновь вернулся к обычным допросам, возжелал пообщаться, Мансур понял — его дело
