знали, почти полностью исчезли, та тётушка умирала в нашей памяти. Что же я мог поделать?
Эта женщина постоянно бросала на меня свирепые взгляды, то обвиняя сиделку в том, что та съела её свинину, то ругая нас за то, что мы не покупаем ей мясо, что мы сговорились и хотим заморить её голодом. Я купил пять будильников, но по-прежнему не был уверен, что смогу вовремя помочь ей справить нужду. В квартире постоянно стоял резкий зловонный запах мочи, из-за которого сиделки одна за другой в панике увольнялись. А ведь нанять сиделку было теперь непросто. У дверей агентства домашних услуг было черным-черно от толпившихся женщин, которые беспрерывно узнавали друг у друга, в какой магазин сейчас ищут работников, сколько платят за переработку после восьмичасового рабочего дня. Окунувшись в эту многоголосую волну, я чувствовал себя попрошайкой, без стыда и совести прикидывающим содержимое их кошелька.
Не знаю почему, но, как только наступило утро, я тут же постучался в дверь Лао Хэй. Высунув голову, она заморгала:
— Уже стемнело? А я ещё не поужинала.
Из-за двери вырывались бешеные звуки ударной музыки.
Услышав столь странное утреннее приветствие, я немного опешил. А увидев на стене японскую саблю и старую каску, лишь растерянно промолчал.
— Ту кассету с народными песнями я одолжил, но забыл дома, — попытался я найти тему для разговора.
Она швырнула на стол половину холодной пампушки.
— Чего такого выдающегося находят в этом очкарике Цяо? Мы с ним несовместимы!
— А для чего тебе народные песни?
— Странно, под кроватью всё время что-то стучит.
— Тебе бы следовало сделать здесь ремонт.
— Ты умеешь чинить стиральные машины? Моя постоянно не заливает воду.
Я бросил взгляд под кровать — не считая нескольких рамок от картин и пары грязных мужских носков, там было совершенно пусто.
Мы перекинулись ещё парой фраз, но они не стыковались друг с другом и смысл их остался непонятым. Я поспешил вернуться домой.
Мне нужно было придумать иное решение проблемы. От одного дальнего родственника я узнал, что Чжэнь Сюй — это названая сестрёнка тётушки, с которой они породнились несколько десятков лет назад, и что она до сих пор живёт в тех краях. Я предложил жене попробовать отправить тётушку к Чжэнь Сюй. Такой расклад при определённом рассмотрении выглядел неплохим. Подобно опавшему листу вернуться к корням — разве это не заветное желание всех стариков? А свежий деревенский воздух и вода разве не способствуют быстрому выздоровлению и восстановлению? Разве сельское жилище не более просторно и помощников там не больше? Мы смогли найти много аргументов, чтобы уверить самих себя, будто эта задумка благородна по своей сути.
Почистив яблоко, я отдал его соседским детям, проходившим мимо нашей двери. Не знаю, отчего в глазах их родителей отразилось изумление, — может быть, мой великодушный порыв оказался слишком внезапным?
Конечно, я никогда не виделся с тётей Чжэнь, даже не встречал людей из её деревни. В моём воображении родные края представлялись чем-то очень далёким, до них было примерно как до луны; я даже сомневался, то же ли солнце им светит, что и нам.
Из деревни пришёл ответ, а затем приехали двое тётиных сыновей, погрузили тётушку на кушетку, привязанную к паре бамбуковых коромысел, и унесли. Тётушка, размазывая слёзы и сопли, не хотела уезжать, она ругалась, что у меня нет совести, что я задумал продать её работорговцам. Спасибо этим ругательствам, моё наполненное скорбью сердце вмиг стало равнодушным и непреклонным.
Ты специально обрушила на меня эту брань? Ты намеренно охладила и ожесточила моё сердце, чтобы я отрёкся от своей заботы о тебе? Тётушка, зачем же тебе это понадобилось — отнимать у меня последние остатки привязанности?
Спрятавшись в туалете, я вволю выплакался.
Позже я услышал, что на родине тётушке жилось совсем неплохо.
А мы всё реже и реже упоминали её в разговорах.
Я был очень благодарен тёте Чжэнь, этой появившейся из ниоткуда матушке. Я не знал, когда и по какой причине они с тётушкой связали себя узами родства. Скрывалась ли за этим какая-то захватывающая история? Точно так же я не знал, почему на родине говорили, что нашим предком был паук, и почему у всех тамошних женщин в имени есть иероглиф «сюй», да и в повседневной жизни, обращаясь к женщинам, они тоже говорят «сюй», не делая никаких различий. Некоторые учёные относят это явление к отпечаткам древности, оставленным в системе языка, но во мне оно вызывает молчаливое удивление и сомнение.
Лишь благодаря тётушке я узнал о существовании тёти Чжэнь Сюй, которая владела военным искусством, воевала в партизанском отряде во время войны против Японии, занимала пост главы федерации женщин. А благодаря тёте Чжэнь Сюй я получил возможность съездить на родину и увидеть первоисточник той крови, что бежала по моим венам. Им оказалась деревенька, расположившаяся на берегу небольшой реки. Здесь всё было застроено серо-чёрными деревянными домами с двумя выступающими флигелями. Задняя часть дома сужалась, образуя маленький дворик наподобие кармана, который, как поговаривали, мог заглатывать и отпугивать нечистую силу. На парадной двери каждого жилища висело зеркало, по поверьям, символизировавшее море и колыбель предков, а ещё способствовавшее подавлению отрицательной энергии. Заступив за эту дверь, после того как твои глаза наконец привыкали к темноте, ты обнаруживал перед собой грандиозный киот, где были выставлены изображения прародителей и некоторых духов, не встречающихся в канонических писаниях.
Эти деревянные дома кренились то вправо, то влево, в отличие от каменных городских домов. Как будто древесина, привезённая с гор, всё ещё сохраняла в себе жизнь и продолжала расти, так что в результате каждое здание приобретало собственную непохожую форму. Перед домиками часто росли красивые цветы — красные блестящие пионы, нарушавшие своей яркостью покой зелени, — хотя горный народ не особо обращал на это внимание.
Сплавляясь вниз по реке, на возвышающихся по обеим сторонам склонах часто можно встретить беспорядочно разбросанные деревеньки, как будто несколько мошек остановились передохнуть на вершине горы и замерли без движения. Лодка с навесом из рогожи быстро скользила вниз по течению. Неожиданно вода за бортом зазвучала беспокойно, и поверхность реки покрылась пузырями, будто котелок, который поставили на огонь. Лодку несло на отмель. Лодочник сильно заволновался, взгляд его напряжённо устремлялся вперёд, выбирая путь; руки, сжимающие бамбуковый шест, и ноги, прочно упёршиеся в корму, вздулись синими жилами; команда перекрикивалась на непонятном пассажирам жаргоне. Вода поднялась отвесной стеной, и лодка стремительно заскользила вниз; большие волны стали перехлёстывать через борта, промочив одежду пассажиров. Повинуясь громогласному
