Читаем без скачивания Прометей, или Жизнь Бальзака - Андрэ Моруа

Все это - и таинственность, и ангельские ноты, и возвышенный слог - как нельзя больше отвечало внутренней потребности Бальзака, и он, разумеется, не мог пренебречь подобным случаем. 9 декабря 1832 года в газете "Котидьен" было помещено короткое объявление: "Господин де Б. получил адресованное ему послание; он только сегодня может известить об этом при посредстве газеты и сожалеет, что не знает, куда направить ответ". После чего таинственная корреспондентка открыла свое инкогнито. То была графиня Эвелина Ганская, урожденная Ржевусская, принадлежавшая к знатному польскому роду, тесно связанному с Россией; в 1819 году она вышла замуж за Венцеслава Ганского, предводителя дворянства на Волыни, который был на двадцать два года старше ее. Ее сестра Каролина, женщина необычайной красоты и тонкого ума, оставила своего первого мужа, пятидесятилетнего Иеремию Собаньского, ради русского генерала Витта, с которым открыто жила на протяжении пятнадцати лет. Эта "официальная связь" не мешала ей кокетничать с Мицкевичем и Пушкиным, которые благодаря ей сблизились между собою. Царь считал Каролину Собаньскую женщиной опасной и одинаково коварной как в любви, так и в политике. Дамы из этого рода питали пристрастие к людям выдающимся. Но Эвелина слыла более положительной, нежели ее сестра.

Венцеслав Ганский владел на Украине поместьем Верховня, у него были 21000 гектаров земли и 3035 душ крепостных. Для Бальзака в его новой победе было что-то от восточных сказок. Его гордость, уязвленная неудачей с маркизой де Кастри, брала теперь реванш. Новая поклонница, казалось, сочетала в себе все: молодость (госпоже Ганской было тридцать два года, но она говорила, что ей двадцать семь), красоту (в этом он не сомневался), сказочное богатство, и вдобавок у нее был старый муж. Из-за него необходимо было принимать некоторые меры предосторожности. Вскоре, однако, отыскалась и нужная сообщница - швейцарка Анриетта Борель, которую в доме называли Лиреттой, гувернантка Анны, единственной дочери госпожи Ганской, оставшейся в живых из пяти ее детей. Анриетта согласилась получать на свое имя письма, которые знаменитый писатель посылал романтичной владелице поместья, вкладывая их в двойной конверт.

У романиста, можно сказать, сотня сердец на любой образец. С Чужестранкой Бальзак был совсем иным, чем, например, с Эженом Сю и Латур-Мезрэ. Что это, плутовство в чувствах? Вовсе нет. Пылкое сердце, нетронутое воображение, жажда чистой любви, экзальтация, которые он описывал, - все это составляло одну из сторон его натуры. "На земле, писал он Чужестранке, - живут несчастные изгнанники небес; узнавая друг друга, они проникаются взаимной любовью". И она, и он - оба принадлежат к этому племени.

"В разгар битвы, которую я веду, в лихорадке тяжелого труда и моих бесконечных исканий, в горниле этого всегда возбужденного Парижа, где политика и литература поглощают у меня шестнадцать, а то и восемнадцать часов в сутки, я, человек глубоко несчастный и ничуть не похожий на тот образ писателя, который все себе рисуют, переживал чудесные часы, которыми обязан вам. И вот, чтобы отблагодарить вас, я посвятил вам четвертый том "Сцен частной жизни" и поместил оттиск вашей печатки вверху, над названием последней из "Сцен", над которой работал в ту пору, когда получил ваше первое письмо. Но одна особа, которая близка мне как мать, к чьим капризам и даже к ревности я обязан относиться с уважением, потребовала, чтобы это немое свидетельство моих тайных чувств было снято. Я чистосердечно рассказываю вам историю этого посвящения и того, почему оно было уничтожено, ибо полагаю, что вы обладаете возвышенной душою и сами не захотели бы, чтобы, выражая вам свою признательность, я причинил горе особе, столь же благородной и почитаемой мною, как та, что даровала мне жизнь, ибо особа эта помогла мне удержаться на поверхности горестного и бурного житейского моря, волны которого грозили меня поглотить еще совсем молодым".

Упомянутая особа была, разумеется, Dilecta. Трогательную картину своего почти сыновнего отношения к ней Бальзак нарисовал в общем правдиво. "Узы вечные и узы распавшиеся". Гораздо меньше соответствовала действительности нарисованная им картина одинокой жизни и опасностей, грозивших ему в связи с политической борьбой. "Оракул побежденной партии, выразитель благородных и проникнутых верой идей, я уже стал предметом сильной ненависти. Чем больше надежд возлагают одни на мой голос, тем больше другие его страшатся". Изнемогая под гнетом непосильного труда и жестоких огорчений, он, по его словам, нуждался в сочувствии женщины, которую обожал бы и почитал. Владелица Верховни вполне подходила для этой роли. Она уже поддалась было соблазну, но затем ею овладело сомнение, ибо она внезапно получила письмо, написанное другим почерком и совсем другим слогом; письмо было запечатано черным сургучом. Его написала Зюльма Карро, которая была в ту пору в трауре; Бальзак иногда поручал ей отвечать на письма, полученные им от незнакомых женщин.

Бальзак - госпоже Ганской, январь 1833 года:

"Вы страшитесь стать предметом шутки? С чьей же стороны? Со стороны бедняги, который вчера был и завтра еще окажется жертвой своей почти женской стыдливости и застенчивости, своих верований. Вы требуете объяснить несхожесть почерка в двух полученных от меня письмах, вы полны недоверия; но у меня столько разных почерков, сколько дней в году, однако при этом я самый постоянный человек на свете. Моя переменчивость лишь следствие фантазии, я могу вообразить все что угодно и при этом останусь девственным".

Объяснение было малоправдоподобное; и Бальзак постарался поскорее переменить тему: он заговорил о "Луи Ламбере", этот роман в тогдашнем его виде казался ему "жалким недоноском", и он решил переработать его. В то время (январь 1833 года) он заканчивал "выдержанный в евангельском духе" труд, который казался ему опоэтизированным "Подражанием Иисусу Христу". Речь шла о "Сельском враче", за которым должна была последовать "Битва". Бальзак не написал еще ни одной страницы "Битвы", но в письме он весьма подробно говорил о ней.

"Надо, чтобы, сидя в кресле, невозмутимый читатель видел перед своими глазами местность, гористый рельеф, скопление людей, стратегические маневры, Дунай, мосты, надо, чтобы он восхищался этим сражением в целом и отдельными его эпизодами, чтобы он слышал грохот артиллерийских орудий, чтобы его занимало передвижение войск, точно на шахматной доске, чтобы он видел все, угадывал в каждом движении этого огромного войска волю Наполеона: ведь я не выведу его на сцену, в лучшем случае покажу, как он вечером переправляется на судне через Дунай! Ни одного женского лица, только пушки, лошади, две армии, разноцветные мундиры. На первой странице грохочет орудие, оно умолкает на последней. Вы будете читать, словно сами окутаны клубами дыма, а закрыть книгу вы должны с таким чувством, будто мысленным взором созерцали битву и вспоминаете о ней как очевидец".

Какие глыбы ему предстояло ворочать! И как нуждался этот "бедняга", этот гений в ободряющем голосе, который приобщил бы его к жизни, достойной мужчины, "позволив собирать цветы страсти на обочине дороги". С юных лет он жаждал любви молодой и красивой женщины. Он познал любовь, но женщина, увы, не была молода. "Я, еще не зная вас, уже люблю, это может показаться странным, но таков естественный результат моей доселе пустой и несчастной жизни". Госпожа Ганская сразу же увлеклась этой игрою. Она расспрашивала о Бальзаке у путешественников, возвращавшихся из Франции. Ей говорили, будто он пьет ("Я не пью ничего, кроме кофе"), будто он бывает у таких порочных людей, как Эжен Сю ("Эжен Сю добрый и любезный молодой человек, он только бравирует своей мнимой порочностью"), будто он ведет светскую жизнь (да, было время, когда он засиживался после полуночи у друзей, рассказывая им разные истории; он отказался от этого, чтобы не прослыть пустым забавником); к тому же, прибавлял Бальзак, "великое разочарование, о котором говорит весь Париж" (неудачный роман с маркизой де Кастри), вновь ввергло его в безмолвие, уединение и упорный труд.

В первые месяцы 1833 года Бальзак и вправду чудовищно много работал. "Луи Ламбер" был опубликован 31 января, и критика сразу же его разругала. Этого следовало ожидать. Для того чтобы абстрактные идеи захватили читателя, они должны воплотиться в легенду или в рассказ. А "Луи Ламбер" подобен сгустку мысли, кристаллу, не отшлифованному и не вставленному в оправу. Однако верная Зюльма Карро ставила эту книгу, "отбрасывая всякое дружеское пристрастие, гораздо выше "Фауста" Гете". Все же в этом суждении дружеское пристрастие играло, пожалуй, гораздо большую роль, чем думала госпожа Карро.

Обязательства по невыполненным контрактам беспощадно напоминали о себе. Журнал "Ревю де Пари" настойчиво требовал от Бальзака новелл, на которые редакция имела право, ибо ежемесячно выплачивала ему гонорар. Писатель поспешно заканчивал первый эпизод из "Истории Тринадцати", замысел которой уже давно зрел в его уме. Сюжет этого произведения был ему по душе. "Во время Империи нашлось в Париже тринадцать человек... наделенных достаточно большой энергией, чтобы сохранять верность общему замыслу, достаточно честных, чтобы друг друга не предавать". Бешеная энергия, огромная сила воли, тайные общества - Бальзаку всегда нравились подобные темы. Его отец был франкмасоном и часто рассказывал сыну о влиянии, которым обладали тайные общества. Между франкмасонами и корпорациями подмастерьев существовали некоторые связи. Сеть таких тайных содружеств, связанных взаимной поддержкой, опутывала Францию. Из "Мемуаров" бывшего каторжника Видока, ставшего затем главою сыскной полиции, читатели узнали о нерушимой солидарности, существующей в преступном мире.