заболеваемости, но в то же время это приводит к росту психических заболеваний и преступности, то на кой черт вам этим заниматься?»
Я сказал Карлу, что эта идея для меня нова и привлекательна, а он добавил со свойственной ему искренностью: «Для меня она так же нова. Я никогда не проговаривал ее раньше».
После общего обсуждения природы заболевания мы провели много часов, разговаривая о теории и практике раковой терапии Саймонтона. Во время наших предыдущих бесед я пришел к выводу, что рак – очень показательная болезнь, характерная для нашего века. Она ярко иллюстрирует многие ключевые аспекты холистической концепции здоровья и заболеваний. Я намеревался закончить главу, посвященную холистическому здоровью, изложением подхода Саймонтона и хотел уточнить многие детали.
Когда я спросил Карла, какие изменения он хотел бы видеть в образе раковых заболеваний, созданном обществом, он обратился к взгляду на природу заболевания, который мы обсуждали раньше.
«Я хотел бы, чтобы люди поняли, что болезни – это средство решения проблем, – сказал он, – и что рак – это главный «решатель» проблем. Я хочу, чтобы люди признали, что большая составляющая рака – это прорыв системы самозащиты, а большая часть в восстановлении здоровья принадлежит перестройке системы защиты организма. То есть акцент надо делать не на вмешательство, а на поддержку больного. Также я хочу, чтобы люди поняли, что раковые клетки не могущественны, а слабы».
Когда я попросил пояснить последний пункт, Саймонтон, как и на лекции в Торонто, объяснил, что хотя раковые клетки обычно больше нормальных, они слишком вялы и беспорядочны. Он подчеркнул, что, вопреки популярному образу рака, ненормальные клетки не способны завоевать или атаковать; они просто перепроизводятся.
«Образ рака как очень могущественной болезни приводит к формированию предвзятых мнений среди множества людей, – продолжал Саймонтон. – Знаете, люди обычно говорят: «Моя бабушка умерла от рака, а она отважно боролась с ним; значит, это сильная болезнь. Если это слабая болезнь, как она могла убить мою бабушку?» Если вы будете настаивать на том, что рак – слабая болезнь, людям придется переосмысливать смерть бабушки, а это слишком болезненно. Им гораздо проще считать меня сумасшедшим. Я был свидетелем тому, как очень умные люди приходили в смятение, узнав, что раковые клетки слабы. Но это несомненный биологический факт».
Пока Саймонтон говорил, я стал понимать, какие огромные перемены должны произойти в системе убеждений людей, чтобы они смогли принять его подход. Я смог прекрасно представить себе, какое сопротивление, как со стороны пациентов, так и со стороны своих коллег, приходилось ему преодолевать.
– В чем еще, по-вашему, должны произойти перемены? – настаивал я, и Карл быстро ответил.
– Во мнении, что люди, пораженные раком, умирают; что рак абсолютно летален, что это лишь вопрос времени.
Я подумал, что и это будет трудно изменить, и поинтересовался, какие доказательства собирается представить Саймонтон, чтобы переубедить людей в том, что рак не смертелен. Везде только и слышишь о том, что от рака все умирают.
– Не все, – настаивал Карл. – Даже при наших грубых подходах к раку около 30–40 процентов людей, болеющих раком, расстаются со своей болезнью и в дальнейшем не испытывают никаких проблем по этому поводу.
– Этот процент, кстати, не изменился за последние сорок лет, – добавил он, – что оказывает, что улучшений в методике лечения мы не добились.
Комментарий Саймонтона вызвал во мне бурю мыслей, и я попытался проинтерпретировать полученную статистику в терминах теории.
– В рамках вашей модели, – наконец отважился я, – не означает ли для этих 30–40 процентов освобождение от рака – крушение их судеб, которому они не могут противостоять?
Саймонтон заколебался.
– Не знаю. Это очень интересный вопрос.
– Но примерно так должно быть, – настаивал я. – В противном случае, рак мог бы возвращаться, согласно вашей теории.
– Нет, необязательно. Человек может заменить рак другой болезнью. В другой раз необязательно развивать в себе рак.
– И, конечно, может быть, проблема была просто временной, – добавил я.
– Правильно, – согласился Саймонтон. – Видите ли, я считаю, что чем слабее форма рака, тем слабее травма, с ней связанная.
– Значит, к тому времени, когда рак проходит, проблема уже не существует.
– Да, я думаю, что это очень вероятно, и я это учитываю. И, наоборот, я считаю, что многие люди опережают события и умирают после того, как проблема решена, из-за проблемы, которую создает рак. У людей возникают проблемы, они развивают в себе рак, а потом запутываются в его жутких сетях. Проблемы в их жизни разрешаются, но они опережают события и умирают. Я думаю, что обе стороны этой монеты имеют свое значение.
Я был поражен легкостью, с которой Саймонтон вел беседу, попеременно освещая физические и психологические аспекты рака, и не мог себе представить, как звучала бы наша беседа для ушей его коллег-медиков.
– Как сегодня относятся в медицинских кругах к роли эмоций в развитии рака? – спросил я.
– Я бы сказал, что люди больше открываются такому восприятию, – ответил Саймонтон. – Я считаю, что достигнут значительный прогресс. Это объясняется тем, что больше и больше болезней обнаруживают эмоциональную составляющую. Возьмите, например, сердечные болезни. Все основные работы по сердечным болезням за последние 7–8 лет отмечают роль психики и личностных факторов в сердечных болезнях. Наше общество в целом очень быстро изменяет свое отношение к сердечным болезням, и сейчас мы наблюдаем серьезные перемены в медицинском мире. Учитывая эти исследования, становится легко усвоить мысль о том, что в развитии рака также имеется эмоциональная составляющая. В общем, я бы сказал, что к этой концепции сейчас относятся с большим сочувствием.
– Сочувствием, но не одобрением?
– Увы, одобрения пока нет. Знаете, у врачей есть основания для сохранения своего способа мышления. Если признать психические проблемы существенными, то, значит, при работе с пациентом придется обращаться к психике. Они еще не готовы к этому, и поэтому им легче отрицать психологическую составляющую, чем изменить свою роль.
– Здесь я заинтересовался тем, признают ли соматическую природу рака в медицинских кругах, то есть факт, что рак – болезнь локализованного проявления, но такая, что ее следует понимать как нарушение всей системы в целом. Саймонтон ответил, что было бы некорректно зачислять всех врачей в одну категорию.
Онкологи видят эту болезнь, по его словам, в более широком контексте, в то время как хирурги склонны рассматривать ее как изолированную проблему.
– В общем, – заключил он, – я бы сказал, что врачи продвигаются в направлении систематического подхода. Онкологи, безусловно, видят в опухоли нечто большее, чем соматическую болезнь.
– Включая психологические аспекты?
– Нет, нет. Они не рассматривают психику.
– Итак, какова современная медицинская концепция рака? – заинтересовался
