Читаем без скачивания О красоте - Зэди Смит

Карлин Кипе отпустила руку Кики и вновь повернулась к упаковщице. На ее лице отразилась досада. Вскоре они покинули магазин. Карлин осталась под козырьком, а Кики вышла в морось ловить машину.

— Вы были очень добры и предупредительны, — официальным тоном сказала Карлин, когда Кики открыла перед ней дверцу. Как будто они уже расстаются. Обратно ехали в напряженном молчании.

— Когда возвращается ваша семья? — спросила Кики и повторила свой вопрос, так как Карлин — нарочно ли, нет ли — его не услышала.

— Все зависит от того, как быстро Монти уладит дела, — важно ответила Карлин. — Он давно сотрудничает с этой церковью и не уедет, пока они его не отпустят. У него очень развито чувство долга.

Теперь Кики почувствовала досаду.

Они попрощались у дома Карлин, дальше Кики пошла пешком. Пробираясь через слякоть, она с растущей горечью чувствовала, что совершила ошибку. Как она могла ответить на страстный порыв Карлин глупыми, пошлыми сетованиями на погоду и неурочность? Это было что-то вроде испытания, и она его не прошла. Такое предложение Говард и дети сочли бы нелепым, сентиментальным и непрактичным — она должна была его принять! Весь день Кики сварливо дулась, цеплялась к домашним и равнодушно отнеслась к столу мира (далеко не первому в последние недели), накрытому для нее Говардом. После обеда она надела шляпу и перчатки и вернулась на Редвуд Авеню. Дверь открыла Клотильда и сказала, что миссис Кипе только что уехала в Амхерст и будет самое раннее завтра.

Чуть ли не в панике Кики бросилась на автобусную остановку, затем плюнула на автобус, вышла на перекресток и поймала такси. На станции она увидела Карлин — та готовилась сесть в поезд и покупала горячий шоколад.

— Кики!

— Я поеду… с радостью… если вы меня еще приглашаете.

Карлин провела рукой в перчатке по горячей щеке подруги — так, что к горлу Кики внезапно подступили слезы.

— Мы там заночуем. Поедим в городе и весь день проведем в доме. А вы забавная. Вот так приключение!

Они шли по платформе под руку, и вдруг кто-то несколько раз окликнул Карлин:

— Мам, эй, мам!

— Ви! Майкл! Как это вы… Привет, родные! Монти!

— Ради всего святого, Карлин, что ты тут делаешь? Ну иди же сюда, глупый мой одуванчик, я тебя поцелую. Стало быть, тебе лучше? — В ответ Карлин кивнула, как счастливое дитя. — Здравствуйте, — сказал Монти, обращаясь к Кики и хмурясь. Он торопливо пожал ей руку и вновь повернулся к жене. — Ну и натерпелись же мы в Нью-Йорке — в этой церкви заправляет невежда. Или невежда, или преступник. В общем, мы не стали рассиживаться и с радостью вернулись домой. О венчании там Майкла даже речи быть не может. Это совершенно исключено. Но что же ты тут…

— Я собиралась поехать в дом Элеоноры, — сияя, сказала Карлин, которую со всех сторон обнимали дети. Дочь, Виктория, смерила Кики ревнивым взглядом. Другая девушка, просто одетая, с жемчужным ожерельем на голубой водолазке, держала щуплую руку Майкла. Его невеста, решила Кики.

— Кики, нашу поездку, видимо, придется отложить.

— Этот человек заявил, что ничего — ничего! — не знает о четырех наших письмах, касающихся школы в Тринидаде. Он просто умыл руки! И даже не поставил нас в известность!

— И счета у него подозрительные. Я их просмотрел. Дело там явно нечисто, — добавил Майкл.

Кики улыбнулась.

— Ну конечно. Матч переносится из-за дождя.

— Вас подвезти? — угрюмо спросил у Кики Монти, когда Кипсы повернулись уходить.

— Нет, спасибо. Вас и так четверо, как раз на одну машину.

Смеясь и переговариваясь, счастливое семейство поспешило прочь, поезд на Амхерст отошел от платформы, и Кики осталась стоять с горячим шоколадом в руке.

Часть 3 О красоте и ошибках

И когда я говорю: ненавижу время, Пол отвечает: а как еще доискаться до глубин личности и воспитать душу?

Широко раскинулся парк в Северном Лондоне: дубы, ивы, каштаны, тисы, платаны, буки, березы; он покрывает склоны высочайшего городского холма и простирается вдаль; он посажен столь удачно, что кажется созданным природой; с лесом его не спутаешь, но и на сад он похож не больше Йеллоустоуна[70]; для каждой вспышки света у него готов неповторимый оттенок зелени; осенью он окрашен в багрянец и янтарь, а в весеннюю капель наряжается желтой канарейкой; щекочущий вейник укрывает несовершеннолетних любовников и любителей косячков, за мощными дубами целуются отважные мужчины, на скошенных лугах играют в мяч, над холмами парят воздушные змеи, пруды оккупированы хиппи, студеные открытые бассейны — крепкотелыми старичками, чахлые ламы — чахлыми детьми, а для туристов имеется загородная резиденция[71] с таким белоснежным фасадом, что хоть сейчас крупным планом в голливудский фильм; в ней есть кафе, однако, здешнюю стряпню лучше поглощать, сидя босиком, на травке, под магнолией, осыпающей вас чашевидными белыми цветками с розоватыми кончиками. Хэмпстед-Хит![72] Гордость Лондона! Здесь бродил Ките и трахался Джарман[73], здесь Оруэлл укреплял ослабленные легкие, а Констебл[74] неизменно находил что-нибудь священное.

Сейчас конец декабря; местность по-зимнему аскетична. Бесцветное небо. Черные, абсолютно голые деревья. Седая трава хрустит под ногами, и лишь изредка радует глаз алая вспышка — ягоды остролиста. Подле всего этого великолепия стоит высокий узкий дом, в котором Белси проводят рождественские каникулы у старинных университетских друзей Говарда — Рейчел и Адама Миллеров, женатых даже дольше, чем сами Белси. Детей у Миллеров нет, и Рождество они не отмечают. Белси обожают к ним приезжать. Не столько из-за дома, в котором хаотично сосуществуют кошки, собаки, неоконченные холсты, банки с непонятной едой, пыльные африканские маски, двенадцать тысяч книг, груды безделушек и угрожающая концентрация побрякушек, — а из-за пустоши! Вид из любого окна манит выйти на воздух и наслаждаться. И, несмотря на холод, гости повинуются. Половину времени они проводят в ежевичном садике Миллеров, который, впрочем, реабилитирует свои скромные размеры соседством с Хэмпстедскими прудами. Говард с детьми и Рэйчел с Адамом были в саду — ребятня «пекла блинчики», взрослые наблюдали, как на высоком дереве вьют гнездо две сороки; вдруг окно с тремя раздвижными переплетами разъехалось и, прижимая руку ко рту, из дома выбежала Кики.

— Умерла!

Говард поглядел на жену, но не слишком встревожился. Все по-настоящему дорогие ему люди были сейчас здесь, в этом саду. Кики подошла вплотную и хрипло повторила свою весть.

— Да кто умер-то?

— Карлин! Карлин Кипе. Мне позвонил ее сын, Майкл.

— Но как они узнали этот номер телефона? — растерялся Говард.

— Не знаю… Наверное, позвонили мне на работу. В голове не укладывается. Мы виделись с ней всего две недели назад! Ее похоронят здесь, в Лондоне. На кладбище Кенсал-грин. Похороны в пятницу.

Говард нахмурился.

— Похороны? Но… Мы, разумеется, не пойдем.

— НЕТ, мы пойдем! — выкрикнула Кики и зарыдала, переполошив подбегающих детей. Говард обнял ее.

— Хорошо-хорошо, мы пойдем. Прости, дорогая. Не знал, что ты… — Говард не договорил и поцеловал

жену в висок. Давно он не ощущал ее так близко.

* * *

Всего в миле от них, в усыпанном опавшей листвой Куинз-парке, совершались скорбные процедуры, всегда сопровождающие смерть. За час до того, как Майкл позвонил Кики, членов семьи Кипсов — Викторию, Майкла и его невесту Амелию — попросили пройти в кабинет Монти. Тон приглашения сулил новые дурные вести. Неделю назад в Амхерсте была установлена причина смерти Карлин Кипе: скоротечный рак, о котором она ни словом не обмолвилась родным. В ее чемоданах обнаружились болеутоляющие, доступные только по рецепту. Кто их выписывал, Кипсы пока не установили; Майкл почти беспрерывно названивал докторам и кричал на них в трубку. Это было проще, чем ломать голову над тем, почему мать, зная наверное, что умирает, сочла нужным утаить это от искренне любящих ее людей. В волнении молодые люди вошли в кабинет Монти с растрескавшейся эдвардианской мебелью и сели. Шторы были задернуты. Комната освещалась лишь поленцем, которое горело в камине, облицованном изразцами с растительным орнаментом. Монти выглядел усталым. Мопсьи глазки его покраснели, грязный жилет болтался незастегнутым.

— Прочти, — Монти протянул сыну маленький конверт. Майкл взял его в руки.

— Единственное, что мы можем предположить, — сказал Монти, когда Майкл достал сложенный блокнотный листок, — что болезнь вашей матери некоторым образом отразилась на ее рассудке. Это послание лежало на ее прикроватном столике. Что скажешь?