Константина Сергеевича фиксировать малейшие неполадки, пусть даже случайные, чтобы привлечь к ним внимание всего коллектива.
Не было ничего страшнее для Константина Сергеевича, чем проявление небрежности, халатности или просто неряшливости со стороны ли служащих театра или самих актеров.
«Полюбуйтесь нашим швейцаром,— в ужасе обращался он ко всем работникам театра,— тот, который у кассы,, например,— надел ливрею с чужого плеча, накриво(бок) застегнул верхние пуговицы, а нижние поломались. И оттуда торчит нечистоплотное платье. Воображение дорисовывает остальное… Клопы, остатки кушанья и пр. и пр.».
Как пристально следил Константин Сергеевич за каждым шагом актера в театре. С какой искренней благодарностью воспринимал он каждую мелочь, так или иначе говорящую о нашей заинтересованности театром.
«В. В. Готовцев заменил заболевшего Подгорного,— записано им после очередного спектакля «Три сестры».— Играл прекрасно. Ни один человек в зрительном зале не поверит, что он прямо без репетиции на сцене. Спасибо ему, у него получился хороший образ, ближе к автору». Сейчас трудно себе даже представить, что значила для актера похвала Станиславского!
Часто Константин Сергеевич придавал своим записям нарочито гиперболический характер. Так, после одного спектакля «Три сестры» он пишет: «В четвертом акте упал фонарь (слава богу, никого не убил)». На это следует приписка А. А. Санина: «Фонарь в 4 акте не упал, так как он на гвоздях, а наклонился на своем основании (со столбом)». Станиславский отвечает: «раз наклонился, значит, если не предупредить, он может в следующий раз упасть, значит надо не допустить этого. Но, чтобы все увидели такую опасность, лучше возможное представить действительностью. Это подействует скорее, нежели простое предостережение».
Когда читаешь записки Станиславского, они воспринимаются как зов набатного колокола, столько в них ощущения грозящих опасностей, предостерегающих театр, столько в них призыва — охраняйте, повседневно охраняйте театр, будьте верными тем высоким принципам, на которых создавался он, не портите, не загрязняйте его в текучке будней.
Именно так набатно звучат страницы, посвященные, если можно так сказать, «противопожарной обороне», исписанные почерком Станиславского. Они вызваны пожаром, случившимся в одном из московских театров, необычайно взволновавшим Константина Сергеевича. Свою тревогу он выражает на страницах журнала, чтобы охватить ею весь театр. Но не для того, чтобы повергнуть всех в страх и смятение. Нет! Это целый трактат о предотвращении пожара. Здесь потрясает осведомленность Константина Сергеевича в этом, казалось бы, столь далеком от него деле. Очевидно, он сам специально занимался изучением этого вопроса, чтобы потом всех вооружить такими знаниями.
Особый интерес вызывают записи Станиславского, посвященные работе театра в первые годы революции, где он говорит о взаимоотношении МХАТа с новым зрителем.
Революция, годы гражданской войны. Новые люди заполнили залы театров. Они приходили после сражений, не отряхнув окопную пыль, приходили обветренные в боях, в борьбе за землю, за хлеб, за будущее страны. Новые зрители сидели в партере театра — люди, строившие новое общество. Они приходили в театры с великой пробудившейся жаждой эстетических откровений, они искали в спектаклях ответы на волновавшие их вопросы жизни. Но большинство из них до сего времени никогда не заглядывало в театральные залы, большинство из них не знало культуры театра и тем более тех основ, на которых держалось искусство МХАТа, тех организационных принципов, на которых оно создавалось. Они входили в зрительный зал в шапках, подчас в шинелях, в залепленных грязью сапогах — они приходили с фронта, чтобы назавтра вновь сражаться с врагами революции. Они выражали свои чувства и впечатления во время спектакля со всей грубоватой непосредственностью,— уж очень велики, необычны были эти впечатления.
Такой зритель пришел в МХАТ. Здесь его привлекала большая правда жизни, неподдельность происходящего на сцене. Он был благодарен артистам, но даже не представлял себе, сколько вместе с творческой радостью хлопот и беспокойств принес он создателям и руководителям этого театра, которые еще на заре своей деятельности так упорно стремились добиться дисциплинированности зрителя.
Для Станиславского — руководителя театра это было сложное и мучительное время. Несмотря на огромную благодарность новым зрителем, принесшим в театр горячее дыхание кипучей жизни, его — организатора МХАТа — не могло не тревожить «нетворческое» на первый взгляд поведение зрителей на спектакле: он не мог простить им опоздания, шума во время действия; он протестовал против того, чтобы в зрительный зал входили в калошах и шапках. Миссией МХАТа он считал культурное воспитание зрителя, не только его эстетических запросов, но и его внешнего облика, манеры поведения и т. п. Не отрицание нового, необычного зрителя, не отвращение к нему, нет! (А такое снобистское настроение можно было встретить тогда у целого ряда театральных деятелей.) Воспитание зрителя — вот что заботило Станиславского.
Для этого нужно было прежде всего подтянуть, подчинить особенно жесткой дисциплине самих работников театра. Театр должен быть образцом культуры для нового зрителя. Поэтому с таким негодованием записывал в те годы Константин Сергеевич в журнале о том, что в уборных для зрителей платяная щетка лежала рядом с полотенцем, поэтому он обрушивался на актеров, пренебрегавших дисциплиной… На одном из спектаклей артист Мозалевский не приклеил полагающуюся ему бороду. Константин Сергеевич пишет по этому поводу:
«В тот момент, когда мы все бьемся вернуть театру его прежнюю прославленную дисциплину и порядок, С. А. Мозалевский как один из старейших, знающих хорошо значение дисциплины, должен первым прийти нам на помощь, это его гражданский товарищеский долг».
«Именно теперь, с новой публикой, которую надо воспитывать,— необходимо настоять на том, чтобы наши правила соблюдались»,— пишет он в другом месте, возмущенный тем обстоятельством, что в середине действия какого-то спектакля открывали дверь и впускали публику.
Константин Сергеевич добивался в те годы неуклонной требовательности по отношению к публике — «надо быть с ней неуклонно строгим, не уступать ей ни в чем от наших порядков». Это было требованием подчинить публику с первых же лет театральной дисциплине, требованием сохранить порядок, творческую атмосферу жизни театра. И в том, что Константин Сергеевич не испугался, не был растерян, не пустил работу и жизнь театра в то сложное время на самотек — во всем этом сказались гениальное чутье, прозорливость его руководства.
«Необходимо,— записывал он в эти годы,— придумать какие-нибудь объявления в коридорах и афишах о том, как вредно для самой публики шуметь и кашлять».
«Нельзя ли сделать надпись в коридорах театра и напечатать в программах: «кашель — первый враг спектакля. Он мешает слушать зрителю и убивает творческую волю (или порыв) артиста. Забота о тишине предоставляется самим зрителям»,— снова возвращался он в другом месте к этим вопросам.
Более того, во время одного из
