Читаем без скачивания Меня убил скотина Пелл - Анатолий Гладилин

Из Западного Берлина, вдрызг поругавшись с советским посольством, Аксенов прилетел в Париж. У Самсонова дежурил местный диссидентский актив, когда Говоров и Аксенов позвонили в дверь. Лева обрадовался: молодец, Вася, не испугался. Катя быстро накрывала на стол. Но Говоров навсегда запомнил ошеломленные, растерянные взгляды диссидентов. Для людей, прошедших тюрьмы и психушки, мир был четко разделен на два лагеря: свои и чужие. (Та же советская психология, но под другим флагом.) Аксенов, популярный писатель, баловень судьбы, да еще по заграницам ездит — не иначе как задание КГБ выполняет, — явно принадлежал к чужим. То, что его сопровождал Говоров, ничего не означало, более того, Говоров, как и Виктор Платоныч, скомпрометировали себя в глазах диссидентов статьей в газете «Монд» (посмели выступить против диссидентской демонстрации на вечере советских поэтов, дескать, не надо путать литературу и политику). Однако Лева Самсонов принимает Аксенова, как дорогого гостя. Полная сумятица, привычный мир рушился.

…В одной из самсоновских книг полицейский следователь насмешливо пророчил арестованному студенту: «Вы, милостивый государь, торговать не умеете, конторское дело вам скучно, науки вас не привлекают, работать не любите. Попробуйте найти себя в революции». В приватных беседах с Говоровым Самсонов не скрывал своего скептического отношения и к современным диссидентам-революционерам: «В Москве диссидентство стало профессией. Напишут петицию — разносят по домам. Их встречают как героев. Где накормят, где рюмку поднесут. И у человека ощущение, что он важным делом занят. А на Западе смелыми речами и письмами никого не удивишь. Тут работать надо». Тем не менее не было ни одного диссидентского мероприятия (советский штамп в данном случае четко соответствует смыслу) в Париже, где бы Самсонов ни председательствовал, произносил речь, высоко нес, крепко держал, давал отпор — словом, вовсю функционировал. И хватало у него на это времени и сил.

Как-то устроили поэтический утренник Краснопевцевой (на вечер она не потянула), и Говоров, увлекшись разговором, проводил Самсонова до дверей. Краснопевцева радостно махала из окошка: «Ребята, через пять минут начинается…» «Может, ты зайдешь? — как-то неуверенно сказал Самсонов, — все-таки надо поддержать человека». «Я? — возмутился Говоров. — Что я, сумасшедший?»

И потом, у Говорова был длинный язык, не стеснялся повторять, что, мол, когда академик Сахаров, доктор физических наук Юрий Орлов, генерал Григоренко, драматург Галич шли в диссиденты, то тем самым они совершали поступок, ибо все теряли, тогда как другим, как пролетариям Карла Маркса, нечего было терять, кроме. Они лишь приобретали. В этой говоровской теории был серьезный изъян. Разумеется, приобретали те, кого с шумом выдворяли из Союза и на Западе принимали с распростертыми объятиями, как мучеников. А что приобретали десятки и сотни безвестных, кроме обысков, увольнений, ранних инфарктов, психушек, тюрем и лагерей? Вот этим ребятам Говоров искренне сочувствовал, но в Париже ему приходилось иметь дело с иными деятелями… Сидит у него в кабинете некто, с виду неплохой парень, но который называет себя генеральным директором независимого профсоюза России. Предварительно, по совету Владимира Владимировича, Говоров позвонил в Гамбург, просил навести справки. Ему ответили, что пару раз в каком-то самиздатском письме мелькнуло упоминание о независимом профсоюзе, а так — больше никто не слыхал об этой мощной и представительной организации.

— Давайте прорепетируем нашу беседу у микрофона, — предлагает Говоров.

Парень за словом в карман не лезет:

— Хочу выразить свой протест продажным профсоюзам Запада. Никто не явился на мою пресс-конференцию. Понятно, коммунистический профсоюз куплен Советским Союзом, остальные профсоюзы — крупной буржуазией. Я, как генеральный директор…

— Я, как представитель независимого профсоюза… — уточняет Говоров.

— Нет, — упрямится парень, — я, как генеральный директор, заявляю, что игнорирование нашего многомиллионного профсоюза французской прессой… Даже из «Фигаро» поленились прийти…

Выяснилось, что на пресс-конференции генерального директора в Париже присутствовало два человека — из журнала «Вселенная» и от Партии «орлов». Вот так толкли воду в ступе примерно час, после чего Говоров отменил беседу у микрофона и сказал генеральному директору:

— Ваша беда, что вы поспешили эмигрировать из Союза, не подготовив заранее свои позиции на Западе.

— То есть как? — удивился парень.

— Вам надо было бы в Москве собрать иностранных корреспондентов — в Москве вы бы их собрали — и заявить, что сейчас, на их глазах, вы с разбегу пробьете головой кремлевскую стену. Ручаюсь, с вашим упорством и волей вы бы пробили. Фотографии и телекадры сего происшествия обошли бы всю мировую прессу. После чего на Западе вас бы чествовали как героя. Увы, нет у меня уверенности, что на следующую вашу пресс-конференцию придет хоть один человек. А пока обратитесь к Самсонову. У него есть фонд при журнале для разовой помощи диссидентам. К тому же у него большие связи со старой эмиграцией. Может, подыщет вам малярные работы.

Вполне понятно, что такие номера не прибавляли Говорову славы в диссидентских кругах. А в Монжероне, когда немецкое телевидение снимало «весь цвет» русской эмиграции, он громко хлопнул дверью.

…В принципе идея Самсонова была неплохая: пусть немцы сделают не просто интервью с «рядом лиц», а определенный сюжет на фоне картин неофициальных советских художников, выставленных в Монжероне. И все собрались вовремя, да немцы опоздали. Наконец приехали, долго расчехляли свою аппаратуру, Галич спел перед телекамерой «Облака», Самсонов произнес в микрофон нечто значительное, прошлись по первому этажу выставки. Затем немцы объявили перерыв на ужин. Им поднесли заботливо припасенные бутерброды, сосиски, вино, водку, пиво. Немцы ели и пили основательно, рассказывали друг другу какие-то истории, веселились и явно не торопились приступать к работе. А в залах музея и в монжеронском дворце уныло слонялся «цвет эмиграции», ожидая, когда немцы соблаговолят обратить на них внимание: заставят, петь в индивидуальном порядке или всех построят поротно и попросят сплясать камаринскую или барыню, чтобы потом в Кельне или Мюнхене не так было скучно смотреть на телеэкран. Говоров взглянул на часы: полдвенадцатого ночи.

— Немцы считают, что с «руссишен швайн» можно не церемониться, — сказал Говоров, так чтобы все его услышали. — Но у меня завтра рабочий день, я уезжаю.

— Для меня есть место в машине? — спросил Вика. За ними во двор выбежал Миша Шемякин, бормоча:

— Ребята, поймите, художникам надо думать о рекламе. Это входит в нашу профессию.

— Прими мои соболезнования, — ответил Говоров. — Но что хотят рекламировать Путаки, Краснопевцева и вся их партийная кодла?

Говоров включил дальний свет и вывел машину на ночное шоссе. Вика вздохнул:

— Зря ты шпыняешь наших диссидентов. Они славные ребята и на площадь выходили. Им тут трудно себя найти. А с телевидением ты прав. Оно их притягивает, как огонь твоих фар — ночных бабочек.

Еще на первом ленче в Гамбурге, в присутствии Джона и Вильямса, Галич полушутя-полусерьезно обронил:

— Чтоб работать на Радио, тоже нужна смелость.

«Ну, Саша дает, — удивился Говоров. — Как можно сравнивать жизнь в Советском Союзе и на свободном Западе?»

Однако в тот же день, в одном из гамбургских кабинетов, Говоров по ошибке назвал главного бухгалтера «мистером Тупеллом», перепутав с президентом Радио. Главный бухгалтер взвился со своего кресла. «Я мистер Пук, мистер Пук!» — в ужасе лепетал пожилой, благообразный американец, про которого Говорову рассказывали, что это самый ревностный служака, в контору является раньше всех, к шести утра. «Чего же он так испугался?» — подумал Говоров.

У Бори Савельева в Париже тоже сначала был несколько затравленный вид. Он настороженно реагировал на каждое замечание, пока Говоров его не успокоил: «Хватит нервничать, Боря, это не Гамбург, здесь никто не кусается».

Вот Галич ничего не боялся. В Париже у него был кайф. Правда, на работу он приходил к девяти утра, лениво читал газеты, записывал раз в неделю свою получасовую программу (и все сотрудники собирались в студии и слушали затаив дыхание, а Галич говорил без бумажки, и после ни одного слова не надо было вырезать. Класс!), зато после обеда Галича никто никогда в бюро не видел. Все знали, что Галич работает над новой книгой. Галич часто уезжал на выступления, и Владимир Владимирович не препятствовал этому, более того, засчитывал Галичу гастроли как рабочие дни. Охотнее всего Галича приглашали в Италию. «Вот видишь, — сказал однажды ему Говоров, — ты нашел в Италии свою аудиторию». «В Италии меня любят, — согласился Галич. — Но знаешь, когда я пою, русские смеются и хлопают после одного куплета, а итальянцы — после другого. Реакция русской и итальянской публики никогда не совпадает». Из последней своей поездки в Италию Галич привез новую стереосистему и 15 декабря, пробыв полдня в бюро, побежал домой, чтоб ее налаживать. При включенной в сеть системе он воткнул не туда антенну.