В Толедо тут же отправили курьера, наказав ему гнать во всю мочь и днем, и ночью, не жалея себя и лошадей.
Король решил вычеркнуть из памяти дело о похищении, чтоб вернуться к нему, когда прибудет Генеральный инквизитор. Но оно не шло с ума, как и образная фраза, брошенная Фреем Диего де Чавесом. Опустив взгляд на колени, король снова, будто воочию, видел там груду окровавленных голов. Среди них – строгое лицо бесстрашного Валдеса, так славно служившего ему ранее и сослужившего бы еще хорошую службу; остекленевшие глаза маркиза Фуэнсалида смотрели на короля с упреком, впрочем, как и все остальные. Он, Филипп II, позволил снести им головы с плеч, чтобы сохранить свое достоинство. Но как он его сохранил? Люди проклянут Елизавету, казнившую испанцев, но что они скажут про того, кто мог предотвратить казнь, но не сделал этого? Он приоткрыл холодные, как у рептилии, глаза безжизненными восковыми руками, напрасно пытаясь избавиться от неотступного видения. Но Филипп II упрямо цеплялся за свое решение наперекор возникавшим в его душе сомнениям: он считал их проявлением слабости. Нет, он не дрогнет перед угрозой.
На следующий день поздно вечером, когда король ужинал, как всегда, в одиночестве, объявили о прибытии кардинала Кироги. Король тотчас принял его и, на мгновение оторвавшись от пирожных, приветствовал примаса.
Беседа с кардиналом принесла покой его душе и вселила в него уверенность. Дон Педро находился в тюрьме инквизиции, как и женщина, которую он увез из Англии. Ее обвинили в ереси и колдовстве. Именно ее колдовские чары толкнули дона Педро на преступление против Веры. На него наложена епитимья, и он должен искупить свою вину на большом аутодафе, которое состоится в Толедо в следующий четверг. На том же аутодафе обвиняемая будет передана гражданским властям для исполнения приговора и сожжена как ведьма вместе с несколькими обвиняемыми, перечисленными кардиналом. Кардинал выразил надежду, что его величество почтит своим королевским присутствием аутодафе.
Король взял новое пирожное с золотого блюда, запихнул его в рот, облизал пальцы и задал кардиналу еще один вопрос. Какими доказательствами колдовства англичанки располагает обвинение?
Генеральный инквизитор, детально знавший дело, так сильно затрагивавшее интересы его племянника, подробно ознакомил с ним короля.
Филипп II откинулся на спинку стула с полузакрытыми глазами. Губы его тронула улыбка. Он был чрезвычайно доволен. Теперь с него полностью сняли ответственность. Филипп II не мог выполнить требования Елизаветы: у него был долг перед Верой. Тому был успешный прецедент. Когда из Англии посыпались протесты по поводу английских моряков, попавших в руки инквизиции, он, Филипп Испанский, ответил, что бессилен помочь, ибо это вне компетенции гражданских властей: Испании. Вопросы Веры – промысл Божий, король не властен вмешиваться в дела инквизиции, она вправе покарать и его самого, согреши он против Веры. И в этом заявлении не было лицемерия, оно было абсолютно искренне. Такой же искренней была и его нынешняя благодарность: теперь никто не обвинит короля, если восемь знатных испанцев сложат головы на плахе. Весь мир услышит его ответ английской королеве: приговор вынесен не Филиппом II, а инквизицией за преступления против Веры. Если же королева в отместку лишит жизни невинных сеньоров, не предъявив им обвинения, ответственность за это злодеяние проклятием ляжет на ее черную душу, она заслужит презрение и осуждение всего мира.
И поскольку его долг по отношению к Вере, – а он считал себя ее горячим поборником – связывал ему руки, король больше не боялся видения – кровавых голов у себя на коленях.
Разумеется, король ничего не сказал об этом Кироге. Он поблагодарил его высокопреосвященство за информацию, столь необходимую сейчас, когда он узнал, что дон Педро жив, и отпустил его.
В ту ночь Филипп II Испанский спал мирным сном, как спят люди с чистой совестью.
ГЛАВА XXI. СОВЕСТЬ КАРДИНАЛА
Кардинал-архиепископ вернулся домой после воскресной вечерни, которую отправлял самолично. Для этого ему пришлось покинуть Эскориал на рассвете, гнать лошадей и часто менять их, что было привилегией короля и инквизиторов. Его высокопреосвященство просмотрел бумаги по делу своего заблудшего племянника. Тут он припомнил: когда за ним явился королевский гонец из Эскориала, он собирался вызвать к себе инквизитора Арренсуэло, чтобы обсудить кое-какие неясности.
Он освежил в памяти сведения, изложенные в служебной записке Арренсуэло, и на этот раз отнесся к ним внимательнее, чем раньше, что объяснялось недавней беседой с королем. Генерального инквизитора вдруг одолели сомнения: ему передалась тревога, сквозившая в донесении Фрея Хуана. Кардинал понял, что они могут увязнуть в сложностях, недооцененных Арренсуэло. Он тотчас послал за ним, и Фрей Хуан с готовностью явился на вызов.
Честный и богобоязненный, Фрей Хуан де Арренсуэло, не колеблясь, искренне и обстоятельно изложил свои сомнения.
Начал он с признания: возможно, дело обстоит именно так, как логично изложил в своем обвинении Фрей Луис Сальседо. Но все же совесть его неспокойна, ибо он не считает, что обвинение в колдовстве доказано. Исходя из интересов дона Педро, он хотел бы, чтобы обвинение было подтверждено доказательствами, и потому должен проявить большую осторожность в суждениях. Ведь все мы с такой опасной легкостью принимаем желаемое за действительное. Слова и поступки, исходя из которых Фрей Луис сделал свои выводы, в совокупности дают серьезные основания для подобных заключений, и тем не менее, их можно истолковать иначе.
К примеру, отнюдь не исключается то, на чем настаивал сам дон Педро: единственные чары, которыми воздействовала на него обвиняемая, были те, что Природа дарует каждой женщине. Бог создал женщину, чтобы испытать твердость духа мужчины. Возможно, дон Педро, поддавшись искушению, забыл про нормы поведения, приличествующие каждому богобоязненному человеку. Желая взять в жены обвиняемую, он упустил из виду, что она была лютеранкой. Это само по себе серьезное прегрешение. Но в конце концов дон Педро тут же осознал свою ошибку, и с превеликой охотой согласился, чтобы англичанку обратили в истинную веру. То, что он говорил ей о силах извне, побудивших его полюбить ее, те самые слова, коим Фрей Луис придал огромную важность, возможно, всего лишь ипохондрические фантазии влюбленного. Фрей Хуан ничего не утверждал. Он просто высказывал сомнения, возникшие у него в связи с обвинением в колдовстве.
В заключение Фрей Хуан заметил, что редкая, удивительная красота, какой одарена эта женщина, и раньше, случалось, доводила мужчин до сумасбродства.
