Тимофей Васильевич что–то толковал, показывая на стены, Василий Васильевич, видимо, не слушая, косился на Троицкую стрельню, говорил свое. С высоты не слышно, о чем толкуют бояре, а понять можно: ишь Василий Васильевич себе на загривок показывает. «А ведь брешет, — хоть и велел дать боярину по шее, никто его не тронул, только с пожара попросили без большой чести. Вон и Тимофей Васильевич улыбается: не больно верит. Этот не чета брату, не унывает, а ведь тоже погорел. Да и то сказать, кто не погорел ныне в Москве? Вон около Успенского собора и нам с Володей простую избу рубят, даром что князья». Дмитрий посмотрел в сторону стройки и забыл, что спускаться хотел: терема, хоромы, простые избы служб — все лежало внизу пеплом, кое–где дымились обугленные срубы; повыше на холме стояли редкие сосны, красная, опаленная хвоя их рдела на солнце, а еще дальше над этим развалом высились каменные соборы кремлевские. Устояли! Закоптели купола, голые ребра кажут — свинец покрытий расплавился, а все же устояли соборы! Камень!
Митя побежал вниз, забыл беречься: что–то потревожил, наверху хрустнуло, поднимая тучи горелого праха, рухнуло бревно — едва отскочить успел.
Поскорее выбрался из башни, увидал: навстречу спешили Вельяминов, Миша, Володя, Тимофей Васильевич хромал последним. Василий Васильевич и обиду забыл, бежал явно встревоженный, потный, очи выпучил.
— Жив ли ты, княже? Цел ли? Как грохнуло!
Стало стыдно за вчерашнее. Досталось старику в горячке! Пусть жаден он до своего боярского добра, пусть татарами навек напуган, но по–своему предан.
Заговорил с ним ласково, совета спросил:
— Как думаешь, Василь Васильевич, со стенами? Ломать аль чинить?
Вельяминов сразу приосанился, расправил усы, вытер потное темя.
— Дед твой, князь Иван Данилыч, знал, что делал, стены сложил крепко. Недаром деда твово Калитой звали, сиречь мешок денежный, казны он не пожалел, Кремль ставил не из горючей сосны, из дуба. Бревна в поперечнике два локтя без малого. Где же ныне такую махину осилить? Надобно чинить.
Дмитрий глядел на соборы и уже не слушал: всегда тысяцкий скажет не то. Перевел взгляд на кремлевские стены.
— Сосна ли, дуб ли — равно сгорели, — поежился, как от холода. — Приди нынче вороги, голыми руками возьмут нас. — Потом, уже без раздумья, Дмитрий сказал твердо:
— Что ж, бояре, будем чинить. До снега Кремль срубим, а как санный путь станет, сызнова строиться начнем.
«И дуб ему плох, и чинить, и строиться… заговаривается князь», — думал Вельяминов, глядя вслед князю, который, не оглядываясь больше на стены, быстро пошел к Успенскому собору.
Здесь толпились связанные по двое вчерашние тати, вокруг стража, на коне Семен Мелик.
Дмитрий спросил, подходя:
— Ты почто их сюда пригнал?
— А что их так–то держать. Пусть поработают: твои хоромы, княже, строить пособят.
— Это зря: не велики хоромы.
— Поставить их на поправку стен, — посоветовал подошедший тем временем Вельяминов.
Князь будто не слышал, повернулся к станишникам:
— В Мячково пойдете, в каменоломню. Камня мне много надо. Хватит, поворовали! Теперь для Москвы потрудитесь, а там видно будет: кого навечно закабалить, кого на волю, по трудам вашим и судить вас буду.
Семен подошел к князю, ведя коня в поводу.
— А с Фомкой да с Бориской как прикажешь? — и добавил шепотом: — Просил я за них вчера. Помнишь?
— Помню. Которые они тут?
— Вон вместе связаны.
— Ишь ворище матерый! Оставь их, остальных в Мячково немедля.
Фома шагнул вперед, дернул за собой Бориску, сказал с дерзинкой:
— Пошто, княже, от товарищей отрываешь? Атаман я им.
— Атаман? Оно и видно! У мужика борода клином, у боярина — помелом. Ты, воевода разбойный, атаманом был, да сплыл.
— Твоя воля, — угрюмо проворчал Фома, пятясь и наступая пятками на Борискины лапти.
Дмитрий, прищурясь, глядел на Фому.
— Проучить бы тебя, вора, надо, да за тебя челом бил сотник мой Семен Мелик, небось знаешь такого?
Фома еще пуще помрачнел:
— Как не знать! Приятель! Сукин сын! Сперва щитом придавил, потом за меня же просит. А ты, князь Митрий Иваныч, Семку не слухай, лучше Бориску отпусти. — Чуть покосись на парня, басистым шепотом: — Кланяйся, кутенок! — И локтем его в живот: — Вчерашнее воровство у него первое.
— А с тобой как же?
— А как хошь. Любо — кабали, любо — совсем на чепь посади, все одно уйду: из Орды, из Нижнего бегал. Семке про то ведомо, вот он и бережется, за нас просит.
— Что врешь, Фомка, что мне беречься? — закричал Семен, наступая на Фому. Тот навстречу:
— И поберегись! С кем, с кем, а с тобой посчитаюсь: зарежу!
— Ах ты!..
— Эй, сотник, кто вора судит: ты али князь? — дернул Семена за полу Вельяминов.
Мелик нехотя отошел прочь.
Из–за угла княжьей избы выглянула старуха.
— Воевода–батюшка, мово–то Бориску как же?
Семен посмотрел на князя.
— Погоди.
— Да, батюшка, сыночка жалко. Попутал Бориску вор беспутный. Перед князем стоит, скалится. У–у–у!..
А Дмитрий смеялся:
— Врал мне Семен, что разум у тебя вострый! Врал! Вижу, дурак ты: на Семена грозишься, на меня волком смотришь, а того тебе невдомек, что мне такие, как ты, надобны.
— Воры?
Дмитрий сразу оборвал смех.
— Не всякие воры. И ты небось не всякий!
— Какой же я? Чудно!
— Ты с Ордой спознался? Сладко там?
Фома только зубами скрипнул.
— О том и речь. Развяжи тебя сейчас, меч на бедро повесь да с Ордой биться пусти, пойдешь?
— Вестимо! — вырвалось у Фомы, сам удивился, до чего горячо.
Князь опять засмеялся:
— Погоди. Может, и до этого доживешь, а пока меча не дам: сам сделай. К оружейнику на выучку пойдешь. — Фома стоял словно ошеломленный. — Семен, развяжи его! — крикнул Дмитрий. — А где Борискины отец с матерью? Говоришь, они твою жену вчера выручили?
— Вон они, — Семен кивнул на робко выходивших из–за угла стариков.
— Тебя Пахомом зовут? — спросил князь.
— Пахомом, Митрий Иваныч.
— Беглый?
— Грешны. Сбежали от Митрия Костянтиныча.
— Ладно, попу покаешься. Бориску, так и быть, прощу. Оголодали вы? Работу дам. Только у меня работать, не спать. Мне работники нужны, не шатуны. Оброк положу посильный, но чтоб недоимки за тобой не было. Задолжаешь — быть тебе тогда рабом–кощеем, продам без пощады.
— Да господи! Да мы… кланяйся, Бориско!..
Старик, старуха и сын бухнулись князю в ноги. Но князь не помягчал.
