Лабрюйер явился совершенно не вовремя. Девушка стояла посреди комнаты в белом платье, в веночке из фальшивого флердоранжа, вокруг суетились подружки.
— У меня через два часа венчание, — сказала мадмуазель Мари. — Хватит с меня цирка! Я поняла важную вещь — быть хорошей женой и матерью намного почетнее.
— Кто же счастливец? — спросил Лабрюйер.
— Здешний житель. Помощник начальника вокзала. Замечательный человек! Просто замечательный! Он давно уже просил меня стать его женой — помнишь, Надя?
Взволнованная Надя отчаянно закивала.
— Могу вас только поздравить, мадмуазель. В самом деле, в цирке вам не место, — согласился озадаченный Лабрюйер. — Но, с другой стороны, в Риге жить интереснее, там знакомства, прогулки на катерах по Двине…
— Я ни разу не каталась на катере по Двине. И почти ни с кем не знакомилась. Я же только начинала свою цирковую карьеру! Я должна была много работать, да у меня и туалетов не было, чтобы блистать на прогулках, я себе цирковые костюмы сшила. Даже не знаю, что с ними теперь делать…
— Бедная птичка, — сказал Лабрюйер, ожидая, что на «птичку» получит хоть какой-то ответ. Но мадмуазель Мари, кажется, не заметила странного обращения.
— Теперь вас будет звать «птичкой» ваш супруг, — продолжал Лабрюйер.
— Это почему же?
— Разве у вас не было такого прозвища?
Тут все подружки разом рассмеялись.
— У Маши было другое прозвище! Мы ее Белкой звали!
— Белкой? Почему?!
— Она орехи любит!
— И Алеша ее Белкой зовет!
Лабрюйер понял: Алеша — жених.
— Я рад за вас, — пробормотал он. — Теперь вся эта история прекратилась сама собой. В цирке о вас скоро забудут.
— А что обо мне говорят в цирке? — вдруг заинтересовалась мадмуазель Мари.
— Вы правильно сделали, что ушли оттуда. Некоторые считают, будто вы сами отравили собачек, чтобы обвинить в этом фрау Берту Шварцвальд, которая… как бы выразиться деликатнее…
— Боже мой, значит, это правда? Я и верила, и не верила… Но что ни делается, все к лучшему, — твердо сказала мадмуазель Мари.
— Кому вы не верили?
— Послушайте, это — как в фильме! Ко мне пришел господин, очень любезный, говорил со мной по-русски. Он мне сказал — у меня есть враги, они распускают обо мне слухи, будто бы я завела богатых любовников, будто бы сама отравила собак. И он сказал, что хочет сделать доброе дело — помочь мне уехать из Риги. Чтобы служить в цирке — так он сказал, — нужны железные нервы и характер, как у гремучей змеи, а я другая. Он дал мне конверт с деньгами — сто рублей, представляете? Я всю ночь думала и решилась. Утром он пришел и отвез меня в Митаву на автомобиле.
— Ты не так рассказываешь! Расскажи, как на самом деле было! — потребовали подружки.
— Я смотрела на этот конверт, смотрела и вдруг поняла — это же деньги на мою свадьбу! И на платье хватит, и в церкви оплатить, и угощение устроить! Я еще взяла карандаш, посчитала — все сошлось! И я решилась!
Но решимость на лице девушки Лабрюйеру не очень-то понравилось. Похоже, мадмуазель Мари силком загоняла себя в узилище семейной жизни. И в самом деле, ее мечты о славе потерпели сокрушительный крах.
— Что же это был за господин? Он представился хоть? — спросил Лабрюйер.
— Просил звать его господином Монте-Кристо.
Подружки рассмеялись — роман Дюма все еще был в большой моде.
— Но как он хоть выглядит?
— Ему за сорок, высокий, красивый, волосы с проседью, плечи широкие, сложение — как у наших борцов, — стала перечислять мадмуазель Мари. — Очень любезный!
— Вы его раньше видели?
— Нет, никогда не видела. Он говорит, что бывал в цирке, приходил ради борцов, но смотрел и первое отделение, запомнил меня.
— Откуда знает про цирковые сплетни — не сказал?
— Не сказал…
— А вы спросить не догадались?
— Он так уверенно говорил…
— Во что был одет?
— Очень прилично был одет! Пальто длинное, ткань серо-черная, в елочку… двубортное!.. Шляпа касторовая, серая, но поля не очень широкие.
— Ростом намного выше меня?
Лабрюйер не был великаном, смолоду сильно из-за этого расстраивался, пока ему не объяснили: из великана получается хорошая мишень.
— Вершка на три, — подумав, сказала мадмуазель Мари. — Если найдете — скажите ему, что я ему очень, очень благодарна! Так бы я не решилась уехать, все бы на что-то надеялась… А он дал эти сто рублей — и все стало ясно! И хватит с меня цирка!
Мадмуазель Мари внезапно разрыдалась. Лабрюйер выскочил из комнаты, сбежал по кривым ступенькам, оказался во дворе, поскользнулся на влажных листьях, чуть не растянулся. На вокзал он шел быстро, не зная расписания поездов и боясь, что увидит лишь последний вагон уходящего. Оказалось — у него еще полчаса. Он сел на лавку под навесом и повторил про себя приметы «Монте-Кристо: высокий, с проседью, любезный, атлетического сложения…
«Атлет»?..
Теперь нужно было решиться наконец и рассказать Каролине всю эту собачью историю. Потому что попытка выдать мадмуазель Мари за «Птичку» и приписать ей прогулки с гарнизонными офицерами очень дурно пахла…
Изобретатели этой интриги не догадались, что бывший инспектор Сыскной полиции найдет Марию Скворцову не то что в Митаве, а хоть в Патагонии! Или же… или же хотели отвлечь его поисками с тем расчетом, что, когда он все же поговорит с девушкой, все их дела в Риге будут сделаны и погоня окажется бесполезной.
Это было бы хуже всего, — подумал Лабрюйер и вдруг понял, что самое худшее — его раскусили. Ситуация была трагикомическая — он мало что знал о планах питерского начальства, он всего лишь служил вывеской, разве что не жестяной, а его сочли настоящим контрразведчиком и вздумали водить за нос.
Но нет худа без добра — он теперь может морочить голову этой своре, отвлекая внимание от тех, кто занят настоящим делом. Значит, игры с фрау Бертой должны быть продолжены. Главное — не проболтаться ей о поездке в Митаву.
Вернувшись в Ригу, Лабрюйер взялся за переезд Каролины. Оказалось, она, приехав всего лишь с большим саквояжем, обросла имуществом. Пришлось уговориться с дворником Круминьшем — у него была тачка.
— Нашелся наш Пича? — спросил Лабрюйер.
— Нашелся. Они с соседским Кристапом куда-то спозаранку бегали. Что с них возьмешь — мальчишки.
Сопровождая дворника с тачкой и все время напоминая ему, чтобы не слишком спешил, а то фрейлен Менгель не может так быстро идти, Лабрюйер совершенно случайно встретил на Дерптской агента Фишмана.
Они поздоровались, и Лабрюйер остановился поговорить — с Фишманом у них было немало общих воспоминаний.
