подбородок, огромные руки и увесистая дубинка.
В свободные минуты, которые выпадали не часто, он, ненавидя книги, все же читал их, благодаря чему не был совершенным невеждой. Это проявлялось в некоторой напыщенности его речи.
Как мы уже сказали, у него не было никаких пороков. Когда он бывал доволен собой, то позволял себе понюшку табаку. Только это и роднило его с человечеством.
Легко понять, что Жавер был грозой для того разряда людей, который в ежегодном статистическом отчете министерства юстиции значится под рубрикой: Темные личности. При одном имени Жавера они обращались в бегство, появление самого Жавера приводило их в оцепенение.
Таков был этот страшный человек.
Жавер был недремлющим оком, постоянно устремленным на Мадлена. Оком, полным догадок и подозрений. В конце концов Мадлен заметил это, но, видимо, не придал этому никакого значения. Он ни разу ни о чем не спросил Жавера, не искал с ним встречи и не избегал его; казалось, он с полным равнодушием выносил этот тяжелый и почти давящий взгляд. Обращался он с Жавером, как со всеми, приветливо и непринужденно.
По нескольким случайно вырвавшимся у Жавера словам можно было заключить, что, побуждаемый характерным для этой породы людей любопытством, которое вызывается столько же инстинктом, сколько и волей, он тайно разыскивал все следы, какие только мог оставить за собой в прошлом дядюшка Мадлен. Очевидно, ему удалось узнать — иногда он намекал на это, — что кто-то наводил где-то какие-то справки о некоем исчезнувшем семействе. Как-то раз он сказал вслух, разговаривая сам с собой: «Теперь, кажется, он у меня в руках!» После этого целых три дня он был задумчив и не произносил ни слова. Должно быть, нить, которую он уже считал пойманной, порвалась.
Впрочем, человеческое существо не может не ошибаться — такова необходимая поправка к некоторым словам, иначе смысл их мог бы показаться чересчур непреложным; сущность инстинкта состоит именно в том, что он может поколебаться, сбиться со следа и потерять дорогу. В противном случае инстинкт одержал бы верх над разумом и животное оказалось бы умнее человека.
Очевидно, Жавер был отчасти сбит с толку полнейшей естественностью и спокойствием Мадлена.
Но однажды странный образ действий Жавера, видимо, произвел впечатление на Мадлена. И вот при каких обстоятельствах.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Дедушка Фошлеван
Как-то утром Мадлен шел по одному из немощеных монрейльских переулков. Внезапно он услышал шум и увидел на некотором расстоянии кучку людей, Он подошел к ним. У старика крестьянина, которого Звали дедушка Фошлеван, упала лошадь, а сам он очутился под телегой.
Этот Фошлеван принадлежал к числу тех немногих врагов, какие еще оставались в это время у Мадлена. Когда Мадлен поселился в Монрейле, Фошлеван, довольно грамотный крестьянин, бывший прежде сельским писцом, занимался торговлей, но с некоторых пор дела его шли плохо. Фошлеван видел, как этот простой рабочий богател, а он, хозяин, постепенно разорялся. Это наполняло его сердце завистью, и он при всяком удобном случае старался чем-нибудь повредить Мадлену. Затем наступило банкротство, и старик, у которого от всего имущества осталась только лошадь с телегой, не имевший к тому же ни семьи, ни детей, вынужден был стать ломовым извозчиком.
При падении лошадь сломала обе ноги и не могла подняться. Старик оказался между колесами, и упал он так несчастливо, что телега всей своей тяжестью давила ему на грудь. Она была основательно нагружена. Дедушка Фошлеван испускал душераздирающие вопли. Его пытались вытащить, но безуспешно. Неловкое движение, неверное усилие, неудачный толчок — и ему был бы конец. Высвободить его можно было лишь одним способом — приподняв телегу снизу. Жавер, случайно оказавшийся здесь в момент несчастья, послал за домкратом.
Но вот подошел Мадлен. Все почтительно расступились.
— Помогите! — кричал старик Фошлевая, — Добрые люди, спасите старика!
Мадлен обратился к присутствующим:
— Нет ли домкрата?
— За ним пошли, — отвечал один крестьянин.
— А скоро его сюда доставят?
— Да пошли-то в самое ближнее место, в Флашо, к кузнецу, но на это понадобится добрых четверть часа.
— Четверть часа! — вскричал Мадлен.
Накануне шел дождь, земля размокла, телега с каждой минутой увязала все глубже и все сильнее придавливала грудь старика Фошлевана. Все понимали, что не пройдет и пяти минут, как у него будут сломаны все ребра.
— Нельзя ждать четверть часа, — сказал Мадлен крестьянам, стоявшим вокруг.
— Ничего не поделаешь!
— Да ведь будет поздно! Разве вы не видите, что телега уходит все глубже?
— Как не видеть!
— Послушайте, — продолжал Мадлен, — пока еще под телегой довольно места, можно подлезть под нее и приподнять ее спиной. Всего полминуты, а за это время беднягу успеют вытащить. Найдется здесь человек с крепкой спиной и добрым сердцем? Кто хочет заработать пять луидоров?
Никто в толпе не сдвинулся с места.
— Десять луидоров! — сказал Мадлен.
Присутствовавшие смотрели в землю. Один из них пробормотал:
— Тут нужна дьявольская сила. Как бы тебя самого не придавило!
— Ну же! — настаивал Мадлен. — Двадцать луидоров!
Опять молчание.
— Желания-то у них хватает... — произнес чей-то голос.
Мадлен обернулся и узнал Жавера. Он не заметил, когда тот подошел.
— А вот силы не хватает, — продолжал Жавер. — Чтобы поднять на спине такую телегу, надо быть страшным силачом.
Пристально глядя на Мадлена, он произнес, отчеканивая каждое слово:
— Господин Мадлен! В своей жизни я знал только одного человека, способного сделать то, что вы требуете.
Мадлен вздрогнул.
Равнодушным тоном, но не сводя с Мадлена глаз, Жавер добавил:
— Это был один каторжник.
— Вот как! — отозвался Мадлен.
— Каторжник из Тулонской тюрьмы.
Мадлен побледнел.
Между тем телега продолжала медленно уходить в землю. Дедушка Фошлеван хрипел и вопил:
— Задыхаюсь! У меня ребра трещат! Домкрат! Сделайте что-нибудь! Ох!
Мадлен оглянул толпу.
— Неужели никто не хочет заработать двадцать луидоров и спасти жизнь бедному старику?
Ни один из присутствовавших не шевельнулся. Жавер продолжал:
— В своей жизни я знал только одного человека, который мог заменить домкрат. Это тот каторжник.
— Ох! Сейчас меня раздавит! — крикнул старик.
Мадлен поднял голову, встретил все тот же ястребиный, не отрывавшийся от него взгляд Жавера, посмотрел на неподвижно стоявших крестьян и грустно улыбнулся. Потом, не сказав ни слова, опустился на колени, и не успела толпа даже вскрикнуть, как он уже был под телегой.
Наступила страшная минута ожидания и тишины.
