Впрямую защищаться от нападок Бухарина Ежов, каклицо заинтересованное, не стал, уступив это право члену Политбюро ЦК ВКП(б) А. И. Микояну, на содоклад которого и ложилась основная смысловая нагрузка первой части задуманного действа.
Свое выступление Микоян начал с дифирамбов в адрес обновленного (под руководством Ежова) НКВД.
«Бухарин, — заявил Микоян, — взял манеру опорочивать все документы и факты. Он в своих документах делает выпады по адресу аппарата Наркомвнудела… всяческими намеками, прямыми выпадами, гнусными, наглыми хочет опорочить весь аппарат, и в особенности обновленный аппарат. Товарищ Ежов по-большевистски всю душу вложил в улучшение работы аппарата. Я должен прямо признать, что ошибки в аппарате были, но сейчас я был поражен точностью между показаниями письменными и теми показаниями, которые давались на очной ставке, во время которой я был. Я потом товарищу Ежову сказал, что я должен признаться, что аппарат, который вел это следствие, выдержал большевистский экзамен правдивости и точности.
И вот Бухарин, — продолжал Микоян, — делает выпад против этого аппарата: «Ах, сами следователи дают показания»… словом, вроде того, что это сочинено против него. Только враждебный человек может относиться так к нашему органу НКВД, который старается, всемерно и успешно старается быть орудием партии, быть орудием защиты нашего советского государства.
Он не щадит при этом и нашу партию, — возмущался Микоян. — Он говорит о политической установке современности, намекает, что следователи наталкивают своими особыми допросами людей, что есть какая-то политическая установка, и получается вроде того, что ЦК организует специально против него обвинение, что ЦК не хочет по-настоящему разобраться во всех материалах, что у него нет желания спасти человека, если есть хоть малейшая возможность его спасти, а наоборот, ЦК собирает против него материал. Это гнуснейший выпад против нашего Центрального комитета. И это говорится после того, как Центральный комитет нянчится с этими людьми черт знает сколько времени. Члены партии начинают заявлять, что нельзя столько времени нянчиться. (Общий шум, возгласы: «Правильно! Довольно нянчиться!»)
Он к этому прибегает, — предположил Микоян, — потому что бессилен опровергнуть факты и документы… Он хочет доказать, что врут, сочиняют и прочее. Он хочет сказать, что нельзя верить показаниям… Конечно, товарищи врагу нельзя полностью верить… но доказано, что подавляющее большинство сообщенных фактов и фамилий — это правда»{241}.
Высказав все это, Микоян во второй части своего выступления вдруг заявил:
«…отдельные сомнения, может быть, остаются насчет организации террора, насчет вредительства, может быть, не все доказано…..»{242} и уж совсем неожиданно продолжил:
«…что Бухарин подготовлял террористические антисоветские группы, их воспитывал, это тоже доказано, но можно это не предъявлять»{243}. («Как не предъявлять?» — растерянно спросил кто-то из зала).
Закончил свое выступление Микоян, как и Ежов, предложением исключить Бухарина и Рыкова из ЦК и из партии. «Какие же это кандидаты в члены ЦК? — риторически воскликнул он. — Какие же они коммунисты?»{244}
Затем слово было предоставлено Бухарину, который, постоянно сбиваемый репликами и комментариями с мест, повторил основные аргументы своего письма. На этом первый день работы пленума завершился.
На следующем заседании слово было предоставлено Рыкову, который, избегая упреков в адрес следствия, высказал предположение, что арестованные в своих показаниях на него не лгут, а просто за давностью лет допускают вполне естественные ошибки, в то время как следственный аппарат «стремится, конечно, всеми средствами к тому, чтобы сказать Центральному комитету только то, что они по совести нашли»{245}.
На этом разминка закончилась, началось основное действие, и первый же выступающий, а им оказался М. Ф. Шкирятов, заместитель Ежова по Комиссии партийного контроля, расставил все по своим местам. В резкой форме Шкирятов высмеял утверждения Бухарина и Рыкова, что они ничего не знали о контрреволюционных настроениях своих бывших сторонников и не участвовали в их террористических приготовлениях.
«Этим людям, — сказал он в заключение, — не только не место в ЦК и в партии, их место перед судом, им, государственным преступникам, место только на скамье подсудимых»{246}.
В том же духе, кто мягче, кто жестче, высказывались и другие отобранные для участия в прениях выступающие, и почти все, разоблачив и заклеймив, в заключение требовали ни в коем случае не ограничиваться мерами партийного воздействия, а направлять дело в следственные органы или в суд. Лейтмотивом всех выступлений была мысль, что поскольку подследственным нет никакого резона навешивать на себя (а заодно и на Бухарина с Рыковым) расстрельные статьи Уголовного кодекса — значит, они говорят правду.
Наступило 26 февраля — последний день обсуждения данного вопроса. Бухарину и Рыкову была предоставлена возможность выступить с «последним словом». Постоянно перебиваемый выкриками из зала, Бухарин в течение полутора часов защищался от выдвинутых против него обвинений, но в конце не выдержал и, судя по стенограмме, заплакал. «В тюрьму пора», — послышалось из зала.
Выступление Рыкова было более коротким. Выдвинутых против него обвинений было меньше и, соответственно, разного рода накладок в показаниях тоже меньше. Поэтому основной упор Рыков сделал на то, что практически все обвинения в его адрес почему-то заканчиваются 1934 годом, а по последующему периоду, когда, казалось бы, и должна была развернуться основная работа «контрреволюционного центра правых» никаких показаний нет.
После логичных и искренних выступлений Бухарина и Рыкова у части присутствующих могли сохраниться или возникнуть вновь сомнения в достоверности выдвинутых против них обвинений. Теперь многое зависело от Ежова, которому предстояло выступить с заключительным словом. Нельзя было позволить оппонентам опорочить результаты проделанной под его руководством работы и бросить тень на стоящего (как все понимали) за его спиной Сталина. Надо было отыскать, наконец, ответ на вопрос, что же означают все эти противоречия в показаниях, которые выявил Бухарин в своем письме и он же с Рыковым в своих выступлениях на пленуме.
И Ежову удалось найти необходимое объяснение, позволяющее пробить брешь в системе защиты, выстроенной Бухариным.
«Бухарин, — заявил Ежов, — выискивает отдельные противоречия в показаниях того или другого арестованного и делает отсюда вывод: вот, видите ли, следствие так ведется, что людям подсказывают и подсказывают невпопад. Если [бы] мы хотели подстроить Бухарину все эти показания, — продолжал он, — все это было бы причесано, все это было бы приглажено… противоречия устранены. Каждый говорил [бы] как нужно. Это и говорит за правильное ведение следствия: в разных местах десятки арестованных опрашиваются, не говорится о том, какие имеются на него показания, и эти арестованные дают, каждый по-своему, тот факт, который есть… Я думаю, что если бы все совпадало, то Бухарин кричал бы на весь мир о том, что это подстроено»{247}.
Эта спасительная формула была изобретена еще в 1928 году во время Шахтинского процесса. Выступавший тогда в качестве государственного обвинителя Н. В. Крыленко, упомянув о встречающихся нестыковках в показаниях подсудимых, заявил, что, если бы все совпадало на сто процентов, можно было бы предположить наличие предварительной согласованности и что, если расхождения имеются лишь в деталях, это никак не свидетельствует о недостоверности сообщаемых сведений.
Теперь и Ежову, вслед за Крыленко, удалось не только объяснить все противоречия в показаниях арестованных, но и обосновать неизбежность этих противоречий при честном и беспристрастном ведении следствия. Конечно, кому-то могла прийти в голову мысль, что несогласованность показаний свидетельствует лишь об отсутствии предварительного сценария, а вовсе не о подлинности сообщаемых сведений. Но много ли было желающих размышлять на эту тему среди участников данного собрания?
Основной аргумент Рыкова (что все показания против него заканчиваются 1934 годом) Ежов парировал следующим образом: «Я не думаю, что мы до всего докопались. Доберемся и до 1936, и до 1937 года»{248}.
Но Ежов сумел не только нейтрализовать попытки Бухарина и Рыкова поставить под сомнение результаты работы следствия, но и использовал эти попытки для нового обвинения в адрес бывших лидеров правой оппозиции.
«Если они заняли такую линию, — заявил он, — то я думаю, что мы можем с полным правом предъявить им в результате обсуждения еще одно политическое обвинение в том, что они остались не разоружившимися врагами, которые дают сигнал всем враждебным силам, как у нас в СССР, так и за границей. (Голоса с мест: «Правильно!») Они своим единомышленникам дают сигнал: продолжайте работать, конспирируясь больше; попадешь — не сознавайся»{249}.
