С этими мыслями он подошел к федосовскому дому.
В саду, за беседкой, скрытый густыми кустами малины, горбатился не замеченный им в прошлые посещения обложенный дерном пригорок, из которого торчала короткая вентиляционная труба. На узкой дубовой двери чугунная задвижка; на одной ее скобе висел большой амбарный замок.
Алексей постучал. Открыл ему сам Марков.
— Заходи, — сказал он, убирая в карман револьвер.
На Алексея пахнуло затхлой известковой плесенью. В глубине подземелья, куда вели глинобитные ступени, рябым пятном расплывался свет шахтерской лампы. Среди банок, горшков и бочек с какими-то засолами были втиснуты два топчана. На одном из них спал Сева, с головой завернувшись в шинель. На другой сел Марков, накинув на себя широкий овчинный тулуп, валявшийся на досках. Лицо Маркова казалось зеленоватым в сумерках. Он указал Алексею место рядом с собой. Спросил:
— Жрать хочешь?
На ящике, заменявшем стол, стояли тарелки, бутылка со спиртным и два горшка с какой-то едой. Алексей отказался.
— Что нового? — поинтересовался Марков. — В штабе тебя не трогают?
— Нет, пока ничего. Никому и в голову не приходит.
— Хорошо. Слушай, для чего я тебя вызвал. Сюда понаехало чекистов до черта. Начались аресты. Вчера и сегодня они забрали человек двадцать. Народ больше пустяковый. Если и попались два — три таких, что более или менее — он покрутил в воздухе сухими цепкими пальцами, — так и они ничего толком не знают. Но как бы то ни было, стало опасно. Мне с Севой нельзя до ночи соваться на улицу. А время подходит горячее. Слушай: на днях наши начнут наступление по всему фронту!
— Да ну? — не удержался Алексей. — Откуда ты знаешь?
Марков по-своему понял его волнение.
— Знаю! Можешь быть уверен, на этот раз большевикам солоно придется! Заваруха затевается, как никогда! Наши ударят на правобережье, а из Польши пробивается ударная армия генерала Юзефовича. Покрутятся большевички! На Киевщине их Петлюра поджимает, в Белоруссии Булак-Булахович. А союзники?.. Словом, будет им по первое число! В такой момент зевать нельзя. Есть дело. Если выгорит — нет нам цены! И главное, просто. — Он придвинулся, облокотясь на колено, снизу вверх заглянул Алексею в лицо.
— Что? — чуть осипшим голосом проговорил Алексей.
— Вот какое… Перед нашим наступлением… — Марков точно вырубал слова, — …нужно, чтобы здешний штаб разнесло к чертовой матери! Понял?
— Нет.
Марков нетерпеливо поправил тулуп на плечах.
— Объяснять надо? Слушай как следует… Есть у нас одна штучка… Не наша, не русская. Вот такой величины, — он раздвинул руки, — с чемодан. И в ней приспособленьице… Вроде часов — циферблат, стрелочки. Можно поставить на любой час…
— Адская машина?
— Вот-вот.
— Ну и что?
— Положишь ее в мешок и — в штаб. Оставь где-нибудь в закутке, неважно, лишь бы не сразу обратили внимание. Остальное тебя не касается. Адрес, где эта штука хранится, получишь от Доси, когда подойдет срок. Это надо сделать. Кроме тебя, некому.
— Так, — проговорил Алексей, забираясь пальцами под фуражку и поскребывая голову. — А дальше?
— Что дальше?
— Сам-то я… куда?
— О себе не беспокойся. Когда рванет, мы далеко будем. Для начала — к Смагину, ты видел его вчера, а от него — за линию фронта. Можно и за границу махнуть, если хочешь. Есть там одно местечко, где нас, как родных, примут. На всю жизнь будешь обеспечен, можешь поверить! Только, откровенно скажу, я уходить не собираюсь. Если выгорит, что мы задумали, мы и тут неплохо устроимся!
По лицу Алексея было видно, что его «убедили» эти доводы.
— Слушай дальше, — продолжал Марков, — может случиться, что мы больше не увидимся… до взрыва, — добавил он, заметив, что Алексей быстро поднял голову, и расценив этот жест, как боязнь за свою судьбу. — И так как нам с Севой нельзя показываться в городе, тебе придется самому предупредить кое-кого… возможно. Это еще не точно.
Алексей насторожился. Вот они — явки! Но Марков не спешил их называть.
— В свое время Дося сообщит тебе адреса и пароль. Надо будет обойти их часа за два до взрыва… Подробности узнаешь от Доси. Условимся так: по утрам, завтра и послезавтра, наведывайся на почту. Зря ходить и туда не надо. Если понадобишься, Дося, предположим, повесит на окно белую тряпку. Повтори, что я сказал.
Алексей повторил.
— Ну, Михалев, обещать не люблю, но так и знай: если удача — будешь представлен самому главнокомандующему! Об этом я сам позабочусь!
Алексей, конечно, поблагодарил за такие блестящие перспективы.
— Всяческого успеха! — приподнято пожелал Марков.
Сева высунулся из-под шинели:
— Ни пера тебе ни пуха, длинный!
— Иди-ка ты!..
Через час в штаб фронта ускакал нарочный с донесением, а Храмзов с первым же пароходом уехал в Херсон за авторитетной поддержкой против Илларионова. Он нашел ее в лице Величко и Воронько, на днях вернувшегося с облова членов крамовской организации.
В ту же ночь они приехали в Алешки на катере военной речной флотилии.
В хате у Маруси произошел крупный разговор. Илларионов с места в карьер напал на Алексея. Он исчерпал весь запас «красивых» слов и юридических терминов, обвиняя его в медлительности, в неумении работать, в том, что он не желает признавать дисциплины и все стремится делать самостоятельно, не согласовывая своих действий с ним, начальником опергруппы, который несет ответственность за все.
Приходилось признать, что в его претензиях есть известная доля справедливости. После первого разговора, когда позиция, занятая Илларионовым, едва не поставила всю операцию под угрозу провала, Алексей не слишком баловал его доверием. Он, правда, сообщил ему через Храмзова о встрече с Марковым на острове и о маневре с картой, но подробности этого маневра Илларионову пришлось выяснять самому у начальника штаба. Что же касается постоялого двора, куда Сева водил его вчера, то о нем Алексей и вовсе не упомянул, боясь, как бы пылкому начальнику опергруппы не вздумалось немедленно затеять облаву.
— Отвечаю я за операцию или не отвечаю? — кричал Илларионов. — Кто должен делать ко-ор-ди-нацию, гм… не я, черт меня побери?!
Алексей молчал: расскажи он о своих опасениях — Илларионов полезет в бутылку, и тогда договориться будет совсем невозможно.
Положив локти на стол, Величко устало глядел мимо начальника опергруппы, поглаживал рубцы на своей двупалой руке, и было непонятно, как он относится к сказанному. Другое дело Воронько. Этот слушал во все уши и кивал головой, когда Илларионов произносил свои излюбленные словечки: «координация», «согласованность операций» и «взаимодействие». Завзятый книжник, он питал уважение к людям, умевшим красиво выражаться.
