— Кто вы и что вам надобно?
Голос, терзающий ухо подобно визгу пилы, ненависть еще прежде первого моего слова смутили бы и отвратили любого, но не меня. Я глядел на нее с любопытством и торжеством, как на мерзкое чудище, более не опасное. Приятно помыслить, какой удар мне предстояло нанести этой твари, столько лет мучившей мою любимую.
— Мое имя Вагнер, доктор Вагнер из Виттенберга. — Я поклонился почтительно, как знатной даме. — Я пришел, чтобы говорить с вами о Марии, вашей приемной дочери.
— Моей дочери? — На письме не передать, каким ядом были напоены эти два слова. — Хорошо, но что же с ней приключилось?
— Мария оказала мне великую честь, согласившись стать моей супругой.
Так! У нее захватило дух от ненависти, я видел, как ее кровь мешается с желчью, темно-багровыми пятнами проступая на щеках.
— Вы ошиблись. Я не дам вам ни гроша.
— Прошу извинить, вы превратно истолковали мои намерения. Я был бы неблагодарнейшим из людей, если бы потребовал доплаты, получив сокровище. Единственное, чего я желаю, — известить вас обо всем, дабы вы не тревожились, и смиренно испросить прощения за то, что перед свадьбой мы не получили вашего благословления. — Она покраснела еще больше и вцепилась ногтями в шнуровку на груди, но гордой осанки не утратила. — Госпожа Вагнер говорила мне о вас…
— Вы воистину добрый христианин. — Голос ее теперь был тих и колебался опасной дрожью. — Не каждый, взяв в дом блудницу, назовет ее сокровищем.
— Любезнейшая моя госпожа Хондорф, — отвечал я ей в тон, — вы говорите страшные слова, которые мой разум отказывается понять, ибо я взял в жены невинную девушку, а никак не блудницу. Не к лицу той, кто сделала столько добра моей Марии…
— Добро не пошло ей впрок. — Змея улыбнулась. — Она обманула вас, господин доктор.
— Видит Господь, мне странно слышать столь жестокие речи, и притом несправедливые. Присутствие девушки мешает мне высказаться с той же ясностью, с какой говорите вы, но я не мог обмануться, ибо я доктор медицины. Поверьте, что обмануты вы, а не я. А коли так, мне хотелось бы узнать, кто наветчик, посмевший обвинить мою жену в столь ужасном грехе.
Прислуга молча переводила круглые глаза с меня на хозяйку; выстиранная и выкрученная юбка в красной руке свесилась до земли. Верно, она и была Амалия, за которую Мария таскала дрова и воду. Из платья, что было на этой корове, пожалуй, получились бы два платья для Марии.
— Из ученых господ выходят дураки-мужья. Наветчиков я устану перечислять, а вам их всех не переколотить — палка расщепится. Все в трактире ее видели, с конюхом и со студентом, и с другим студентом, да кто знает, сколько их было. Если сдуру хотите верить ей, так лучше уезжайте из города!
— Уж верно, по трактирам я ходить не стану: пьяные речи подобны словам умалишенных, и никому не посоветую полагаться на них. Того, о чем вы говорите, любезнейшая моя госпожа, быть не могло, заверяю вас в этом своей честью и добрым именем. Я вижу, сколько горя причинило вам легковерие, как вы печалились о беде, постигшей вашу воспитанницу, но клянусь вам, что ужасное известие было гнусной ложью, и умоляю больше не печалиться и не повторять несправедливых обвинений.
На сей раз она ничего не ответила. Краска сходила со впалых щек, а если бы взгляд человеческий был и вправду подобен солнечному лучу, я в этот миг почернел бы и обуглился. Похоже на то, что приглашенну к обеду мне не быть.
— Не смею больше отрывать вас от трудов, и с тем прощаюсь.
Я снова раскланялся, совершив весь набор телодвижений, предписанных высокой учтивостью, и повернулся, чтобы уйти. Но не пришлось, ибо девичий голос завопил у меня за спиной:
— Хозяйка! Госпожа Лизбет! Вам худо, что ли?! Ай-я-яй, да что же это делается!..
Амалия, бросив мокрую юбку мимо корзины, обеими руками поддерживала хозяйку под мышки; та с раскрытым ртом оседала на землю. Я подбежал к ним.
— Ай-я-яй, беда-то! Это все вы с вашими речами, она-то говорила, что Марихен стражники увели! Ой! Ой! Дом-то заперт, а ключи у нее, вот они… Ай, нет, я вам их не дам! Она меня со свету сживет! Ой, вы тут с ней постойте, а я за лекарем сбегаю! Вон лавка под липой! Ой, беда-то!
В целом верная служанка не выглядела очень огорченной, хотя испустила еще три дюжины жалобных воплей, прежде чем унеслась. Таким образом добрейшая госпожа Хондорф оказалась у меня на руках — в прямом значении этих слов, ибо она вовсе лишилась чувств, и пришлось подхватить ее под коленки.
Она была чуть тяжелее моей Марии. Не знаю, как у других, а в моей жизни случается, что иная минута повторяется дважды, немного измененная, но все та же, будто цитата с искажением. Тень от древесной кроны, скамья под ней, восковое, внезапно поблекшее лицо… Я нес на руках мою жену, постаревшую, умирающую, русые волосы перемежались с седыми, черты заострились; чепец сполз набок, и я увидел пять родинок за ухом, там, где височная кость проступает под кожей…
Я выругал себя за дурацкие мысли, бессмысленно-мрачные, от коих зарождаются ларвы и иные эфирные духи, приносящие зло тому, кто нам вот этак припоминается. Надобно себя держать в узде. Ничего удивительного, если и есть между ними сходство: она же Марии тетка… Громы небесные, что за бред ты несешь — Мария ведь подкидыш!..
Новая мысль была безумнее предыдущей, я боялся это произнести даже про себя и, забыв о долге врача, тупо разглядывал обмершую, пока не послышались шаги.
— Здесь она, господин доктор, а вот и этот, который сказал про Марихен…
Тот, кого привела служанка, был выше меня на голову, худ и бородат, широкими шагами едва не перегонял бегущую Амалию, и докторской мантии не носил, обходясь лишь сумкой с инструментами. Ну, к кому еще могла побежать девица, как не к соседу?..
— Доктор Майер?
Он оглядел меня, подняв брови.
— Это мое имя, а вашего не знаю. Что приключилось с госпожой Хондорф? Надеюсь, ничего опасного?
Глава 4
Библиотеку я осмотрела тотчас же, но должна была себе признаться, что пользы от моих усилий немного. Не отыскав реестра книг, я не знала даже, сколько здесь томов. Я насчитала двенадцать сундуков и еще сорок полок, на которых книги стояли в ряды. Огромные сундуки были поставлены один на другой, и содержимое нижних навсегда осталось для меня тайной. Те, что стояли сверху, я отмыкала легко. Безалаберным хозяином был мой отец, но и вправду хорошим слесарем.
В одном сундуке я обнаружила фарфоровые блюда, тарелки и большие кружки, ни разу, как видно, не стоявшие на столе. (А я-то покупала тарелки, стыдясь подавать свою стряпню на серебре!) В другом была стеклянная алхимическая утварь, покрытая неотмываемой копотью и переливчатыми пятнами, а также и новая, гладенькая, как пузыри на воде. обмотанная чистой ветошью: колбы с тонкими горлами, трубки, изогнутые разнообразно и хитроумно, круглые куски стекла, плоские чаши и совсем непонятные предметы вроде слитков неизвестного металла. В остальных действительно были книги.
