Во-вторых, если допустить, что «бадмаевские травки», способные останавливать кровотечения у наследника престола, действительно существовали, то что помешало самому Бадмаеву воспользоваться ими? Ведь он был вхож в императорский дворец и был весьма дельным человеком, не привыкшим упускать собственной выгоды.
В-третьих, и друзья, и враги характеризовали Анну Вырубову как человека, безгранично преданного императрице Александре Федоровне. Пошла бы Вырубова на то, чтобы сознательно систематически наносить вред здоровью Алексея? Сомнительно…
В «содействии» Распутину Вырубову обвиняли чуть ли не с момента появления старца в Петербурге. Только вместо травок тогда упоминались некие «порошки». Вполне возможно, что Юсупов просто пересказал доверчивому (или пристрастному?) следователю старую сплетню, слегка ее видоизменив и приукрасив.
Да и не всегда Вырубова пребывала возле наследника престола. Вырубова не была ни нянькой, ни воспитательницей Алексея, ее придворные обязанности были совершенно иными.
Запись в дневнике Николая II: «1913. 17 июля. В 81/4 Алексея принес Деревенько к нам в спальню, и он провел почти весь день с Аликс в кровати, боль у него продолжалась до вечера с небольшими перерывами… в 7 час. приехал Григорий, побыл недолго с Аликс и Алексеем, поговорил со мною и дочерьми и затем уехал. Скоро после его отъезда боль в руке у Алексея стала проходить, он сам успокоился и начал засыпать».
Обращают на себя внимание фразы «провел почти весь день с Аликс в кровати» и «Григорий, побыл недолго с Аликс и Алексеем». Уж не с ведома ли императрицы ее сына пичкали «травками-порошками»? Впрочем, советские историки в своем желании угодить властям допускали и такое.
Известно, что облегчать состояние наследника престола Григорий Распутин мог и на расстоянии. Вот что вспоминала Елена Джанумова: «Нюра позвала к телефону: говорят из Царского. Он (Распутин. — А. Ш.) подходит.
— Что, Алеша не спит? Ушко болит? Давайте его к телефону. — Жест в нашу сторону, чтобы мы молчали. — Ты что, Алешенька, полуночничаешь? Болит? Ничего не болит. Иди сейчас, ложись. Ушко не болит. Не болит, говорю тебе. Спи, спи сейчас. Спи, говорю тебе. Слышишь? Спи.
Через пятнадцать минут опять позвонили. У Алеши ухо не болит. Он спокойно заснул.
— Как это он заснул?
— Отчего же не заснуть? Я сказал, чтобы спал.
— У него же ухо болело.
— А я же сказал, что не болит.
Он говорил со спокойной уверенностью, как будто иначе и быть не могло».
Как быть тут с «травками»? По телефону их не передашь.
«Я уже говорила, что отец потерял первенца, — писала Матрена Распутина о „подтравливании“ цесаревича Алексея, — рассказывала я и о том, как тяжело переживал он эту потерю. Так вот, зная все это, нельзя себе представить, чтобы он пошел на такие страшные шаги. Даже за все сокровища мира. Тем более что мог бы воздействовать на царственных особ другими средствами. Мог бы, но не делал этого. (И в дальнейшем я постараюсь показать это.) Он не за этим пришел. Он пришел помогать».
Действительно, Распутин пришел не за этим. Распутин пришел помогать.
И еще о Вырубовой. Начальник дворцовой охраны генерал Спиридович, писавший в мемуарах о железнодорожной катастрофе с Вырубовой и о том, как ее посетил Распутин, начисто отверг измышления о половой связи между Вырубовой и Распутиным.
«Катастрофа с Вырубовой вернула к ней ослабевшие очень в последнее время симпатии Ее Величества, — вспоминал Спиридович. — Катастрофа послужила к сближению подруг, дружба которых приходила к концу. А с возвратом подруги становится ближе ко дворцу и старец Григорий, который, с началом войны, отошел было в сторону и потерял прежнее внимание Их Величеств. Катастрофа пролила и новый свет на отношения между Распутиным и Вырубовой. Было распространено мнение, будто бы они были в близких интимных отношениях. Так говорили кругом. И тем более я был поражен, когда лейбхирург Федоров сказал мне, что, делая медицинское исследование госпожи Вырубовой еще с одним профессором вследствие перелома бедра, они неожиданно убедились, что она девственница. Больная подтвердила им это и дала кое-какие разъяснения относительно своей супружеской жизни с Вырубовым, с которым она была разведена. Это обстоятельство, исключавшее физическую близость между Распутиным и Вырубовой, заставило тогда очень задуматься над сущностью их отношений».
После того как осенью 1912 года старец вернул наследника престола к жизни, изгнание было окончено.
Распутин остался в Петербурге.
Распутин остался при императорской семье.
Он часто упоминается в дневниковых записях Николая II той поры (конец 1912 — начало 1914 года).
«В 4 часа приняли доброго Григория, кот. остался у нас час с 1/4».
«Григорий приехал к нам и побыл больше часу».
«В 4 с 1/2 приехал Григорий; пили с ним чай».
«После чая долго сидели с Григорием».
«В 6 час. был у меня Григорий».
«После чая увидел на минутку Григория».
«После чая приняли Григория, который остался до 73/4».
«Вечером имели отраду видеть Григория».
«Вечером посидели и пили чай с Григорием».
«После обеда приехал Григорий, поговорили вместе часок».
«Во время службы видел Григория в алтаре».
«Видели Григория, кот. был на вечерней службе».
«Вечер провели с Григорием, кот. вчера прибыл в Ялту».
«Видели Григория».
«Видели Григория и простились с ним».
«Вечером у нас посидел Григорий».
Если верить дневнику императора, можно сделать вывод, что Распутин бывал у Николая и Александры не реже раза в месяц. На самом деле императрица встречалась с ним гораздо чаще, и большинство этих встреч по-прежнему происходило в домике Вырубовой.
Газеты более не порочили Распутина и даже брали у него интервью, больше всего интересуясь его политическими взглядами.
Журналисту «Петербургской газеты» Распутин, с присущей ему простотой и искренностью, прояснил свой взгляд на пресловутый «балканский вопрос»: «Что нам показали наши „братушки“, о которых писатели так кричали, коих защищали, значит… Мы увидели дела братушек и теперь поняли… Все… Да… А что касаемо разных там союзов — то ведь союзы хороши, пока войны нет, а коль она разгорелась бы, где бы они были? Еще неведомо…
Ведь вот, родной, ты-то, к примеру сказать, пойми! Была война там, на Балканах этих. Ну и стали тут писатели в газетах, значит, кричать: быть войне, быть войне! И нам, значит, воевать надо… И призывали к войне и разжигали огонь… А вот я спросил бы их, — с особенной экспрессией подчеркнул Распутин, — спросил бы писателей: „Господа! Ну, для чего вы это делаете? Ну, нешто это хорошо? Надо укрощать страсти, будь то раздор какой аль целая война, а не разжигать злобу и вражду“».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
