— Я бы не одолел зверя без твоей помощи.
— Одолел бы.
Амит улыбнулся.
— Радуйся, брат. Я умер в багрянце. За все годы, после всей пролитой крови и отнятых жизней Гнев никогда не становился мне хозяином, — голос Григори начал искажаться, вокс-приемники плевались статикой, постепенно истощая запасы энергии. На последнем издыхании дредноут открыл безопасный вокс-канал с Амитом. — Для нас пока есть надежда, брат. Есть надежда для тебя.
Немногие знали о стыде Амита. Об ужасном приступе Гнева, которому он поддался, и о тех, кого он убил. Чувство вины преследовало магистра еще со времен старого легиона, задолго до того, как он переродился Расчленителем. Амит до сих пор чувствовал привкус волчьей крови, эйдетическая память служила жестоким стражем для его ненависти. Но он никому не осмеливался поведать об истинном стыде, об ужасе, который терзал его в ночных кошмарах: что обитавший глубоко внутри него мрак жаждал вкусить этой крови снова.
— Надеюсь, брат, ты прав.
Григори не ответил.
— Капеллан, — Кассиил положил тело Асмоделя на землю и опустился на колени перед Зофалом.
Зофал стоял над мертвыми Расчленителями, чернота его доспехов исчезла под запекшейся кровью. Трупы были сложены так, словно обращались молитвой к небесам: они лежали на спинах, с вытянутыми вдоль туловищ руками и повернутыми вверх ладонями. Это была древняя ваальская традиция, но, учитывая варварскую природу планеты, она казалась странно уместной.
— Простите, капеллан…
Зофал оторвался от молитвы и повернулся к Кассиилу.
— Прощение требуется тем, кто не оправдал ожиданий. Ты не оправдал ожиданий, скаут?
Кассиил почувствовал, как под взглядом Зофала у него пересохло в горле.
— Я… — попытался заговорить он, мысль о неудаче отняла последние крохи остававшихся в нем сил. Он посмотрел в ничего не выражающие глаза капеллана и не увидел в них ни утешения, ни осуждения. — Брат-сержант Асмодель поддался Гневу, — продолжил Кассиил, заставив себя говорить чуть громче. — Если бы не Хамиед, — он указал на другого скаута, — я бы убил его.
Зофал не сводил взгляда с Кассиила.
— Но не убил.
Касиил промолчал и нахмурился, прокручивая в памяти события прошедших дней.
— Даже под страхом смерти многие не могут найти в себе силы забыть о своих желаниях и сделать то, что должно. Поэтому я спрошу опять. Ты не оправдал ожиданий Императора и ордена? Позволил ли ты слабости руководить своими действиями?
— Нет, капеллан. Он не позволил, — произнес Хамиед, его голос превратился в сжатый рык.
— Значит, тебе не требуется мое прощение, — Зофал жестом приказал Кассиилу подняться и поручил паре сервов взять тело сержанта. — Ты почтил память Асмоделя, вернув его мне.
Сервы потащили Асмоделя к торчащему в земле обломку крыла, их аугментированные конечности взвыли под тяжестью сержанта.
— Ты — сын Сангвиния, дитя, порожденное гневом, — сказал Зофал, когда сервы приковали Асмоделя к крылу. Капеллан склонился над сержантом, взял его за подбородок и зарычал.
Асмодель, закричав, очнулся, мучительный стон перерос в хриплый рев. Цепь зазвенела, когда его тело напряглось и забилось в судорогах.
Зофал отступил назад и стянул обрывок ткани, под которым оказался богато украшенный ручной огнемет. Сержант зарычал, едва капеллан активировал воспламенитель.
— Дарин Асмодель, я облачаю тебя в черное, ибо после смерти нет света, а только прощение.
Зофал нажал спусковой крючок, и струя пламени лизнула панцирь Асмоделя.
Сержант рычал, подвывая, словно зверь, пока огонь опалял доспехи и зачернял их поверхность.
— У мертвых нет крови, поэтому мы даруем ее тебе, — Зофал закончил ритуал Ираната. — Отплати же за нее кровью врага.
Сняв перчатку, он провел ножом по ладони, а затем кровью нанес крест на наплечник Асмоделя.
— Готово, — Зофал повернулся к Кассиилу. — Иди же. Скорби об утрате сержанта.
Кассиил хотел что-то сказать, но не нашел слов. Вместо этого он бросил последний взгляд на воина, который некогда звался Асмоделем. Скаут ушел, моля Императора о том, чтобы быть облаченным в багряную броню Расчленителя, когда за ним придет смерть.
— Контакт, к северу от нас, — в ухе Амита раздался хриплый голос Баракиила.
— Что еще?
— Идентификационные отметки… брат-сержант Манакель, но…
Амит зарычал, когда поврежденный комм-канал зашипел, утопив слова Баракиила в статике.
— Друал, Тилонас, за мной.
Вместе с двумя ветеранами Амит миновал северные укрепления и присоединился к Баракиилу. Капитан ничего не сказал подошедшему магистру, он неотрывно всматривался в огневой мешок, который Биеил и его воины создали в лесу. Амит проследил за его взглядом — расчищенный участок земли больше не был пустым.
— Во имя Трона… — застыл на месте Тилонас.
— Не думаю, что нам хватит боеприпасов, — заметил Друал, рефлекторно изготовившись к стрельбе.
Амит безмолвно рассматривал тысячи дикарей в рваных звериных мехах и дубленых шкурах, которые плотными рядами стояли за сержантом Манакелем. Большинство воинов были вооружены копьями с кремневыми наконечниками и грубо вытесанными мечами. Похоже, защита их не волновала. Остальные высоко держали знамена: флаги из шкур, натянутые на каркасах из кости и дерева и украшенные символом ордена Расчленителей.
Друал зарычал, принюхиваясь.
— Это не растительная краска, — сказал он, указав на кресты, нанесенные на грудь каждого воина.
Жестами приказав дикарями не сходить с места, Манакель приблизился к магистру ордена.
— Я разрешил идти только тем, кто готов пролить кровь за орден, — сказал Манакель, преклонив колени перед Амитом. Армия варваров за ним последовала его примеру. — Рад видеть вас снова, магистр ордена.
Амит не сводил взгляда с орды.
— И я тебя, брат, — он указал Манакелю подняться. — А теперь объяснись.
Манакель протянул Амиту талисман-аквилу, которую дал ему дикарь.
— Когда-то эта планета принадлежала Императору.
— Ты не можешь судить только по одной безделушке, будто здесь побывал Император, — отрезал Баракиил.
— Вы правы, брат-капитан, — Манакель говорил медленно, его гнев из-за оскорбления сдерживался уважением к капитану. Воин повернулся к варварам. — Тамир, атта, — крикнул он, подняв кулак.
— Ты говоришь на их языке? — спросил Амит.
— Немного. Его корни сходны с диалектом древней Терры, хотя, похоже, главное значение здесь играют жесты.
Из рядов коленопреклоненной орды поднялся воин и подошел к Расчленителям. Его левый глаз опух, он шел как человек, бредущий по зыбучим пескам. Крепкие мышцы вздулись под толстыми лианами, обмотанными вокруг плеч и тела, когда он протянул Расчленителям исполинских размеров меч.
— Его зовут Тамир. Он самый сильный их воин, — Манакель ответил на вопрос прежде, чем он был задан.
— Выглядит не очень, — ухмыльнулся Тилонас, окинув взглядом уставшего Тамира, когда воин преклонил перед ним колени, тяжело и прерывисто дыша.
Манакель зарычал.
— Он нес этот меч целый день, и не побоялся моего гнева. Можешь ли ты сказать то же самое, брат?
Тилонас рассмеялся.
— Твоего гнева? Я скорее ребенка испугаюсь.
— Довольно, — отрезал Амит и наклонился, чтобы изучить оружие. Ретинальный дисплей ожил, наложив на глаз информационную сетку. Эмаль, дентин, цемент. Заточенный до невероятной остроты клинок изготовили из громадного резца. В длину он превышал его рост, и был крупнее всего, с чем ему приходилось сражаться. Магистр стиснул рукоять, цельный кусок кости, обмотанный чешуйчатой кожей, поблекшей и растрескавшейся от времени. Даже в терминаторских доспехах его пальцы едва сомкнулись. Сервоприводы гневно взвыли, когда он взял оружие двумя руками. Заворчав от усилия, Амит умело взмахнул клинком горизонтальным и диагональным ударами. Несмотря на размеры и вес, оружие было идеально сбалансированным.
— Где он его нашел?
Манакель махнул Тамиру.
Воин заворчал и принялся водить веткой по грязи, набрасывая грубые очертания.
— Рактор, — произнес он, указав на тело одного из чудовищ, атаковавших лагерь. — Рактор, — повторил он.
Амит кивнул, чтобы дикарь продолжал.
Тамир достал из заспинных ножен длинный кинжал. Он был меньшего размера, но почти неотличимый от клинка в руках Амита, его костяная рукоять была обмотана звериной шкурой, лезвие изготовлено из цельного резца. Он протянул клинок к трупу монстра, а затем ткнул в один из его зубов. Смысл жеста Тамира был понятен — его клинок сделали из зуба зверя вроде того, что убили Амит и Григори.
Лицо Амита окаменело, едва он понял, что последует далее.
