Читаем без скачивания Таежный бурелом - Дмитрий Яблонский

Суханову с каждым днем становилось все хуже. Как-то ночью, услышав неотчетливый стук, к нему торопливо вошел Кузьмич. В прокуренной каморке чадила керосиновая лампа. Суханов беспомощно опустил голову на стол и тихо стонал. Левая рука рвала ворот сатиновой гимнастерки.

Кузьмич приподнял Суханова, подвел его к кровати. Пришел и заспанный Ленька.

Суханов, опираясь на кисти рук, медленно поднялся. Склонив голову, словно нес на плечах груз, сделал несколько шагов.

— Ничего, дедушка, мы еще повоюем. Нас, большевиков, не так-то легко сломить.

— Ладно уж, сердешный, ложись.

Утром следующего дня в сторожку пришел доктор. Он потребовал для больного полного покоя, хорошего питания, безотлучного наблюдения.

Работы у Леньки прибавилось. Беспокойный больной и часа не мог пролежать спокойно: то листовку надо доставить в подпольную типографию, то нужного человека привести, то раздобыть какую-то книгу. Знал Суханов, что близко исход болезни, и торопился, очень торопился.

И все-таки через две недели Суханов поднялся с постели…

Молодой рабочий с минного завода Егор Бояркин отправился как-то вместе с отцом на рыбную ловлю. Когда Бояркины вернулись и выбирали из шлюпки улов, к ним подошел японский мичман и стал что-то кричать по-японски. Отец и сын переглянулись, пожали плечами и снова принялись за свое дело. Мичман подбежал, схватил Егора за руку. Тот легонько отстранил его. Мичман выхватил пистолет и застрелил парня.

Новое злодеяние интервентов всколыхнуло город. Весть о убийстве безвинного человека мгновенно распространилась по городу.

Рабочие минного завода, где работал Егор Бояркин, забастовали, вышли на улицы. К ним присоединились рабочие механического завода и других предприятий. Похороны превратились в мощную демонстрацию.

Нет, не мог в такой день Суханов оставаться в стороне, не принять участия в демонстрации. Вместе с Ленькой он отправился в город.

С пением «Варшавянки», с красными знаменами шел по улицам рабочий и мастеровой Владивосток.

На углу Светланской улицы, перед зданием японского посольства, Суханов взобрался на газетный киоск. Шум в рядах затих, все смотрели на председателя Совета.

И, странное дело, его тихий, болезненный голос слышали все.

— Мы не допустим произвола… На каждый выпад врага мы будем отвечать тройным ударом… Нас не устрашить… Наша цель ясна, — говорил Суханов.

А когда в вечерних сумерках глухими улицами возвращались на лесную дачу, позади донесся цокот копыт. Впереди, прислонившись к забору, стоял длиннорукий, узкоплечий человек. Увидев Суханова и Леньку, он неторопливо перешел улицу.

— Проследили… окружают, — шепнул Ленька и, оглянувшись по сторонам, остановил взгляд на рыбачьих лодках.

Подошли к одному из домиков, договорились с рыбаком, только что вернувшимся с промысла. Тот, сообразив, в чем дело, согласился доставить их до лесной дачи.

Около сторожки старого Кузьмича Ленька выпрыгнул из лодки, огляделся, прислушался. Суханов поблагодарил рыбака, вышел на берег. Лодка скрылась в молочной мгле.

Шли молча, настороженно вглядываясь в темноту. Вдали чернел знакомый лес.

Вдруг где-то совсем близко кашлянул человек. Ленька схватил Суханова за руку.

— Уходите, дядя Костя, — шепнул он, — ползите в огород, под прясло. Я их придержу.

Но было уже поздно. Прогремел выстрел. Ленька вскрикнул, пуля попала ему в плечо.

— Один готов! — крикнул кто-то из-за кустов.

Суханов, лежа на земле, оперся на локоть, выстрелил в подбегавшего человека. Тот, закричав, упал.

— Уходи, дядя Костя! Уходи скорее.

— Молчи… Сейчас перевяжу.

Суханов оттащил Леньку в картофельную ботву, стал перевязывать.

Между тем кольцо вокруг них сжималось.

— Сдавайся, Суханов! Иначе пристрелим! — выкрикивал из кустов сиплый голос.

— Дядя Костя, уходи…

…Но уходить уже было некуда. Суханов и раненый Ленька отстреливались, пока были патроны.

Но вот кончились патроны. Полицейские набросились на них, заломили руки, стянули за спинами сыромятным ремнем.

Подъехали лошади, запряженные в крытый брезентом фургон. В него втолкнули Суханова. Потом туда же внесли Леньку и убитого Сухановым полицейского офицера.

ГЛАВА 16

Капитан Нооно, в сером костюме, с сигарой в зубах, подошел к пульмановскому вагону. Однако дежурившие на перроне японский унтер-офицер и американский капрал сделали ему знак задержаться, потребовали документы. Просмотрев их, велели полицейскому отвести задержанного в комнату контрразведки. Здесь дежурил капитан американской армии. Он коротал время, сидя в кресле с книгой Дарлингтона «Как прожить долгую жизнь и быть при этом счастливым». Рецептов счастия было такое множество, что капитан растерялся. Он глотал страницу за страницей. Его внимание привлекла фраза:

«Грабь или не грабь — дело твоей совести, но не упускай того, что лежит неохраняемое».

Капитан улыбнулся. Вот это здорово, ох, и умен Дарлингтон! Уж кто-кто, а он знает, что всякая прогулка по колонии сопряжена с бизнесом.

«Народы колониальных земель, — читал дальше капитан, — не люди. Это человекоподобные обезьяны, они живут в берлогах или на деревьях в зависимости от времен года и питаются только дарами природы. Среди них есть обезьяны высшего типа, которые управляют, и низшего, которые исполняют».

Дверь приоткрылась.

— Ты что? — спросил капитан полицейского.

— Китайский коммерсант, господин капитан, подозрительная личность. Приказано к вам доставить.

Полицейский ввел Нооно и, прикрыв двери, удалился.

Взгляд капитана скользнул по золотой часовой цепочке с брелоками. Он выложил на стол крупнокалиберный кольт, прикрыл рукоять ладонью.

— Вы китайский коммерсант? Говорите по-английски?

— Да, господин капитан. Коммерсант не может не знать английского языка.

— Почему документы не зарегистрированы в нашем управлении?

— Здесь есть штамп японского коменданта. Мне сказали, что этого достаточно.

Поняв, что спорить бесполезно, Нооно вынул бумажник, молча положил на стол деньги. Капитан пересчитал их, небрежно смахнул в приоткрытый ящик стола и, прикинув в уме, сказал:

— Налоговой сбор для китайских коммерсантов по Уссурийской дороге установлен…

Он достал какой-то затрепанный тарифный справочник, полистал его и строго закончил:

— Установлен в двести долларов. Так решил Стивенс.

Нооно, вздохнув, вынул деньги, потребовал квитанцию. Но капитан посмотрел на него такими глазами, что он тут же решил не связываться.

К купе Нооно ожидал Глотов — русский, из числа белогвардейцев, лысый, обрюзгший, еще нестарый человек. Нооно небрежно кивнул ему головой, захлопнул дверь, снял пиджак, вытащил из кармана русский эмигрантский журнал.

Паровоз засвистел. Поезд качнулся и тронулся.

В хронике Нооно нашел нечто интересное, набранное петитом. Сообщалось о строительстве японской фирмой фармацевтического завода.

— Растяпы! — прошипел Нооно и швырнул журнал на колени Глотову. — Разве такие вещи публикуются для всеобщего сведения? Вместо помощи — одна помеха.

— Вы сегодня, Нооно, не в настроении, — сдержанно отметил Глотов.

— Измельчали! — раздраженно продолжал Нооно. — Вас смяли большевики своей энергией, напористостью и грубой силой. Вы статейки пописываете, митингуете, караул кричите, а большевики за горло вас хватают. Хватка у них неплохая…

— Нооно! — вскипел Глотов. — Если бы я вас не знал, я бы дал вам по физиономии…

— Мы едем не на прогулку, дело смертью попахивает, — напомнил Нооно.

Он фамильярно хлопнул Глотова по коленке и подал ему сигару.

Глотов был когда-то офицером. После разгрома белогвардейских банд очутился в харбинских харчевнях без средств к существованию. И погиб бы, если бы Нооно не перетянул его в свой трактир. Глотов радовался, когда в контрразведке ему предложили нелегально переехать в Хабаровск. А теперь? Кто из них союзник, кто хозяин, кто попутчик?

Словно угадав его мысли, Нооно с легкой иронией сказал:

— Не сердитесь! Вы, Глотов, теперь наш союзник.

Глотов угрюмо молчал.

С этой поездкой Нооно связывал кое-какие надежды. Вспомнился кадетский корпус. Там он увлекался книгой «Похождения в Индии бесстрашного метцуке»[35]. Позже, став взрослым, он потратил немало усилий, чтобы стать похожим на того метцуке…

Давно, очень давно не видел он своей маленькой жены. Она актриса. Как бы ему хотелось сейчас послушать под аккомпанемент самусена[36] ее нежное пение!

Нооно предался мечтам.

Вот он входит в дом. На плечах — погоны полковника, на груди — орден Золотого Коршуна. Домик опрятный и уютный, на полу — желтые циновки и вышитые подушки. В стене ниша для какемоно. На столике чаша сатсумского фарфора с горячей рисовой водкой, сладости. На руках у жены сын, розовощекий самурай. Он протягивает к нему пухлые руки… Какое счастье! Ради этого стоило несколько сот русских отправить в мейдо… Он говорит жене, что теперь у них в Токио будет свой дом и магазин. Она станет выступать в императорском театре. Жена целует грубые, обветренные губы воина и поет ему древнюю песню самураев…