Эмма! Можно например продавать готовые лампы, вместо привычных керосиновых. Можно... Сама придумаешь! Я спешил оформить бумаги именно сегодня, потому и задержался. Вот как знал, что они будут весьма кстати, — Загряжский улыбался искренне и открыто, его лицо было довольным. — Ты можешь Эмма, исполнить свою угрозу, бросить нас и уехать, но только не заставляй выжигать мою любвеобильность каленым железом. Я представил, это наверное очень больно! — мужчина вдруг прыснул от едва сдерживаемого смеха, посмотрел на меня своим прежним, таким привычным, насмешливым взглядом.
Глава тридцать четвертая. Один шаг вперед, два шага назад
Очертания городского пруда очень напоминали очертания Африки на географической карте. Но Африка вспомнилась мне не только этим. Аномально жаркое лето накрыло наш северный город, словно чугунная крышка раскаленную сковородку. Людям, которые не привыкли к таким фокусам от природы, хотелось прохлады и они спешили ее получить в городском парке заросшем вековыми соснами, елями и березами. Огромный пруд посредине парка, сейчас пестрел большими и маленькими лодками, которые бороздили его прохладные, водные просторы.
Сегодня я тоже поддалась всеобщему помешательству. Наша лодка выкрашенная в бело-красные цвета, неторопясь рассекала слегка зеленоватую, ленивую от жары воду. Весла ритмично пели свою простенькую мелодию и старались не запутаться в солнечных бликах.
Загряжский сидел напротив меня в белой, расстегнутой на груди рубашке и казалось, что солнце совсем не доставляет ему хлопот. Сильные руки гребли уверенно, размашисто. Сине-зеленые глаза слегка щурились, а на губах плясала привычная мне, игриво-насмешливая улыбка.
Мы молчали. Я все еще сердилась на себя за то, что так легко поддалась уговорам мужчины и согласилась на эту почти романтическую прогулку. Краем глаза наблюдала за тем, как на берегу мелькает желтым пятном Лимон, старательно пытаясь поймать воланчик, которым играют в бадминтон Лиза и Шурик. Стефан Стефанович сидит на скамейке неподалеку от них и пытается читать газету. Но ветер ему не дает, он треплет газету, словно молодой и задорный щенок. Нарядные, веселые люди иногда заслоняют мне весь вид, и тогда я почему-то начинаю волноваться. Хотя сейчас это наверное смешно. Теперь мало найдется охотников, что-бы выкрасть Лизу. К тому же и она, и Шурик, знают несколько действенных приемов для обороны, которым я их научила.
Лодка, покорная сильным взмахам весел, удаляется от берега, разговор между мной и Загряжским все не возникает. Между нами стоит тишина. Громкий плеск воды, смех на соседних суденышках, отдаленный, веселый лай Лимона все это не в счет. Тишина неловкая, напряженная, почти физически ощутимая, окутала нас с Загряжским, словно плащ сводницы. Кажется, что если сейчас не разорвать эту многозначительную тишину, у меня еше больше покраснеют щеки. Я пытаюсь придумать тему для разговора, но мужчина меня опережает.
— Эмма, я говорил, что у тебя очень красивые глаза? — его голос звучит немного хрипловато, все же управление большой лодкой и жара не проходят для мужчины бесследно.
Я усмехаюсь. Поправляю широкие поля соломенной шляпки, которую все не оставляет в покое настырный, докучливый ветерок.
— Ага, — тайно обижаюсь на такой, по моему мнению, идиотский и лживый комплимент. — Глаза у меня и правда красивые... Один правый, другой левый...
Загряжский закидывает голову и громко смеется, но чувствуется, что за этим громким смехом прячется растерянность. Я смотрю на мужчину и ловлю себя на том, что любуюсь. Нет, не Загряжским, строго рассуждаю я. Просто отдаю дань мужской красоте. Вот изваяла же природа такое совершенство!
Размах плечей не сильно широкий, но сколько в них силы и грации. Напряженные мышцы так рельефны и отчетливы, что Давид в исполнении знаменитого Микеланджело, просто щуплый цыпленок. Мой взгляд поднимается вверх. Против моей воли ласкает высокие скулы, разлет широких бровей, твердый и четкий рисунок смеющихся губ. Хочется приподняться и провести по ним кончиком пальца. А может быть, просто поцеловать.
— Эмма? О чем размечталась? Мне показалось, что сейчас ты думаешь о поцелуях, — голос Загряжского все еще вспыхивает искорками недавнего смеха, кажется ему доставляет истинное удовольствие насмехаться надо мной.
Я решила приструнить весельчака. Притворно рассвирипев, я наклоняюсь к воде и пригоршни сверкающей на солнце, прохладной влаги заставляют Загряжского бросить весла. Он смешно фыркая трясет головой и старается вытереть ладонями мокрые глаза.
— Поворачивай лодку к берегу, Загряжский, если не хочешь что-бы я тебя утопила, — и очередная порция воды обрушивается на мокрое, ненавистное лицо. На белую, расстегнутую на груди рубашку, на сильную, мускулистую шею и плечи.
— Есть, капитан! — покорно соглашается со мной мужчина.
Лодка танцует на месте, оставляя за кормой белый, вспененный след. Она разворачивается так резко, что я крепко хватаюсь за ее разогретые солнцем, деревянные бока. Оставленная без присмотра моя соломенная шляпка, тут же становится добычей ветра. Он срывает ее с головы, подбрасывает вверх, а затем бережно пускает на зеленоватую воду, словно это не шляпка, а маленький корабль.
— Догоним капитан? — спрашивает меня мужчина и уже торопится опять развернуть лодку.
— Не, стоит беспокоиться Загряжский, пусть плавает. Все равно она мне не нравилась, — я отворачиваюсь от ретивого гребца и стараюсь сдержать слезы.
— Тебе Эмма, видней, — дипломатично замечает мужчина и лодка стремительно несется к берегу.
Мне совсем не нравится мое настроение. Что это со мной? Я задаю вопрос и прислушиваюсь сама к себе. В последнее время я все больше чувствую себя мухой. Большой и глупой мухой, которая сердито жужит, деловито перебирает мохнатыми лапками, а сама все больше запутывается в паутине. И дело тут не только в сумасшедшей, гипнотической харизме Загряжского. Лиза, Шурик, Стефан Стефанович и даже беспокойный Лимон, все это опутывает меня. Заставляет думать, что у меня есть семья. Но это, ведь совсем не так! Какая семья, если мы с Загряжским совсем разные люди?
Лодка глухо стучит красно-белым боком о деревянный причал. Первым из нее выбирается Загряжский, ловкий и быстрый, словно обезьяна, он одним слитным движением подтаскивает лодку поближе и привязывает ее к серому, отполированному тысячами прикосновений, высокому столбу.
Я игнорирую его протянутую руку и легко взмываю над красно-белым суденышком, еще мгновение и мои ноги прочно стоят на дощатом полу причала.
Мы молча идем по мягкой и зеленой траве к детям. Первый нас заметил Лимон. Он рванул нам навстречу, прескакивая через ноги отдыхающих людей, радостно и громко лая. Закрутился вокруг, повизгивая от избытка переполняющих его ликующих эмоций.
Следом за собакой прибежали дети. Загорелые и веселые. Шурик за
