монашества, поиском личного спасения в стремлении спасти своих братьев, заменой отшельничества проповедью и монахов — нищенствующими братьями. Чтобы поставить новых «братьев» в полную зависимость от тех, в среде которых им приходилось работать, их обет бедности был обращен в суровую действительность: «нищенствующие монахи» должны были существовать исключительно подаянием; они не могли владеть ни деньгами, ни землями; даже дома, в которых они жили, содержались для них другими.
Народное сочувствие ко вновь появившимся братьям заглушило антипатию Рима, недоброжелательство старых орденов, оппозицию приходского духовенства. Тысячи братьев собрались за несколько лет вокруг Франциска и Доминика, и нищенствующие проповедники, одетые в грубые шерстяные рясы, подпоясанные веревками, с босыми ногами, отправлялись в качестве миссионеров в Азию, боролись с ересью в Италии и Франции, читали лекции в университетах, проповедовали и грудились среди бедных.
Появление «братьев» произвело целый переворот в религиозной жизни городов. Городские священники составляли наиболее невежественную часть духовенства, существовавшую исключительно на подаяния прихожан за исполнение треб. Религиозным поучением для купцов и ремесленников должны были служить лишь пышные церковные обряды да картины и скульптуры, украшавшие стены церквей. Поэтому можно удивляться тому взрыву восторга, с которым были встречены странствующие проповедники с горячими воззваниями, грубым остроумием, простой речью, перенесшие религию на ярмарки и рыночные площади. С одинаковым восторгом встречали горожане и черных доминиканцев, и серых францисканцев.
Прежние ордена предпочитали деревню, новые селились в городах. Едва высадившись в Дувре, они направились прямо в Лондон и Оксфорд. По незнанию местности два первых «серых брата» сбились с пути в лесах между Оксфордом и Балдоном и, испугавшись ночи и непогоды, повернули в сторону, на хутор абингдонских монахов. Их оборванные платья и странные жесты, с какими они просили себе приюта, дали повод привратнику принять их за жонглеров, шутов и фокусников того времени; известие о таком нарушении монотонной монастырской жизни привлекло к воротам настоятеля, ризничего и эконома, пожелавших приветствовать их и посмотреть на фокусы. Сильно разочарованные, монахи грубо вытолкали прибывших за ворота и принудили их искать себе на ночь приют под деревом.
Прием горожан всюду служил странникам наградой за недоброжелательность и противодействие духовенства и монахов. Работа «братьев» была не только нравственной, но и физической; быстрый рост населения городов опередил санитарные порядки средневековья, и горячка, чума и еще более страшный бич — проказа — гнездились в жалких лачугах предместий. На такие-то притоны и указывал Франциск своим ученикам, и «серые братья» сразу стали селиться в самых плохих и бедных кварталах городов. Поприщем для их главной работы были отвратительные лазареты; места для своих поселений они обычно выбирали среди прокаженных. В Лондоне они поселились на Ньюгетском рынке, в Оксфорде — на болоте, между городскими стенами и протоками Темзы. Бревенчатые хижины и землянки, не лучше окружавших их лачуг, строились внутри грубой изгороди и рва, окружавших это жилье.
Орден Франциска вел упорную борьбу с присущим этому времени пристрастием к пышным постройкам и личному удобству. «Не затем поступил я в монахи, чтобы строить стены», — сказал английский провинциал своей братии, попросившей у него более просторного помещения, а Альберт Пизанский приказал срыть до основания построенный для них жителями Саутгемптона каменный монастырь. «Вам не нужно маленьких гор, чтобы поднимать головы к небу», — презрительно ответил он на требование подушек. Только больным разрешалось носить обувь. Один брат в Оксфорде нашел утром пару башмаков и проносил их до заутрени. Ночью ему приснилось, что в опасном месте, между Глостером и Оксфордом, на него напали разбойники с криком: «Бей, бей его!» «Я босоногий монах!» — закричал насмерть перепуганный брат. «Лжешь, — был немедленный ответ, — ты ходишь обутый». Монах в опровержение поднял ногу, но на ней оказался башмак. В припадке раскаяния он проснулся и выбросил башмаки за окно.
Не так успешно боролся орден со страстью к знаниям. Буквально понимаемый основателями обет нищеты не позволял братьям иметь в своем распоряжении ни книг, ни учебных пособий. «Я ваш требник, я ваш требник!» — воскликнул Франциск, когда послушник попросил у него Псалтырь. Когда же он услышал в Париже о приеме в орден одного великого ученого, он изменился в лице. «Я боюсь, сын мой, — сказал он, — чтобы подобные ученые не погубили моего виноградника; настоящие ученые — это те, которые со смирением мудрости совершают добрые дела для назидания своих ближних». Мы знаем, как впоследствии Роджеру Бэкону не позволяли иметь ни чернил, ни пергамента, ни книг, и лишь приказы папы смогли освободить его от строгого соблюдения этого правила.
Одну отрасль знания почти навязывали ордену его задачи. Популярность проповедников скоро привела их к более глубокому изучению богословия. Спустя немного времени после их поселения в Англии было уже около тридцати лекторов в Херефорде, Лестере, Бристоле и других городах и множество преподавателей при каждом университете. Оксфордские доминиканцы читали богословие в своей новой церкви, а философию — в монастыре. Первый провинциал «серых братьев» построил школу в их оксфордском доме и убедил Гросстета читать там лекции. Влияние Гросстета после назначения его на Линкольнскую кафедру было постоянно направлено на распространение знаний в среде братьев и на утверждение их в университете. К тому же стремился и его ученик Адам Марш, или де Мариско, при котором францисканская школа в Оксфорде приобрела известность во всем христианском мире. Лион, Париж и Кёльн брали себе из нее профессоров, и благодаря ее влиянию Оксфорд в качестве центра схоластики едва ли уступал тогда самому Парижу. Среди его преподавателей были три самых глубоких и оригинальных схоласта — Роджер Бэкон, Дунс Скотт и Уильям Оккам; за ними следовал ряд наставников, едва ли менее славных в те дни.
Результаты этого могущественного движения вскоре оказались роковыми для более широкой умственной деятельности, до того отличавшей жизнь университетов. Богословие в его схоластической форме вернуло себе преобладание в школах; его единственными соперниками оставались практические науки, вроде медицины и права. Сам Аристотель, который так долго считался опаснейшим врагом средневековой веры, превратился теперь, через применение его логического метода к обсуждению и определению богословских догматов, в неожиданного союзника. Это тот самый метод, который вел к «бесполезной изощренности и утонченности» и который лорд Бэкон считал главным недостатком схоластической философии. «Но, замечал дальше о схоластах великий мыслитель, несомненно и то, что если бы эти ученые с их страшной жаждой знания и неустрашимым остроумием соединяли разностороннее чтение и размышление, они оказались бы превосходными светочами и содействовали бы успехам всякого рода учености и знания».
Несмотря на все заблуждения, несомненная заслуга схоластов состояла в том, что они настаивали на необходимости строгого доказательства и более точного употребления
