Читаем без скачивания Кузьма Алексеев - Александр Доронин

Уже на следующее утро Карл Карлович целовал ее пухленькую ручку. После его ухода, через полчаса, в горницу к Орине Семеновне зашла горничная и сообщила о приходе архиерея.

— Хорошо, пусть немного подождет, — обрадовалась купчиха и присела перед зеркалом, чтобы прихорошиться.

Вениамин пришел просить денег для возведения пристроя к Архангельскому собору.

— В середине той недели Силантий Дмитриевич вернется из Петербурга и обязательно поможет, — пообещала Орина Семеновна, обольстительно улыбаясь гостю.

Сели пить чай. Орина Семеновна хвалила губернатора, Вениамин кривил губы.

— А не знаете ли, владыка, почему наш губернатор до сих пор не женится? — с невинным видом поинтересовалась хозяйка.

— Чужая душа, Орина Семеновна, потемки. Она освещается лишь словом Божьим, — сказал архиерей и встал со своего кресла.

Когда Вениамин вернулся к себе домой, ему сообщили: приехал губернатор и теперь ждет в приемной зале. Владыка отпустил иерея, который принес воду для умывания в его покои, и быстро стал собираться. Руновского он не ожидал видеть у себя. Раньше к губернатору он ездил сам, предварительно уведомляя его. После приезда Руновского из Петербурга многое в городских порядках переменилось… Теперь даже в дворянские дома губернатор заходит сам, без приглашения. И повсюду считает себя хозяином — гневается, угрожает, если недоволен чем-то.

Нынче Вениамину что-то не здоровилось: ломило поясницу. Перед иконою Богородицы он помолился и, тяжело волоча ноги, пошел встречать гостя. За ним кинулась любимая собачка, которая до того молча следила за ним из-под кровати.

Губернатор сидел в зале лицом к окну, а серенький блеклый свет, который пробивался через три узеньких окошечка, не позволял хорошо разглядеть его. Вениамин молча уселся напротив Руновского, ожидая, что скажет ему гость.

Собачка посреди зала гонялась за своим хвостом. Возня ее, видимо, забавляла князя, он глядел на нее улыбаясь.

— Вот так и мы, люди, гоняемся за соблазнами всю жизнь. Так ведь, владыка?

— Вы это о чем, князь? — растерялся Вениамин.

— О жизни. О наших соотечественниках…

— Жизнь нам Богом дана, — смиренно напомнил Вениамин. — В Писании сказано…

— Писание я читал. И не раз. Плохо, говорю, живем.

— Плохо, но не хуже всех, — еще более неохотно буркнул архиерей.

Руновский искоса глянул в сторону собачки, затем тяжелым взглядом уставился на Вениамина.

— Город наш стоит не на краю земли. А убожество и нищета вокруг. Даже стены храмов будто сажею намазаны и бурьяном поросли. Не следите за ними!

— Так ведь средств не хватает! — тяжело вздохнул архиерей.

— Дело не в этом, полагаю. — Глаза Руновского зло сверкнули. — Радения маловато, а гордыни хоть отбавляй.

— Гордыни? — удивился Вениамин. — А разве не Вы, Ваше превосходительство, вот уже второй год церковные подати шлете в Петербург, где вместо патриарха обер-прокурор ими распоряжается? Куракин не о церквях думает — о собственных карманах.

— А сами о чем думаете, владыка? — усмехнулся Руновский.

— О душе, о вере в Господа…

— Тогда почему, признайтесь, старообрядцы да язычники сотрясают всю губернию? Почему, я Вас спрашиваю?..

Руновский вскочил и заходил по зале. Высокий, худощавый, казалось, вот-вот бросится на жертву коршуном. За ним, выпучив свои желтые глаза, со страхом наблюдала собачонка.

— Напрасно Вы обвиняете меня, Андрей Максимович, — тихо произнес Вениамин.

— А с кого же спросить тогда? Для чего столько церквей да монастырей держите, если Вам Кузьма Алексеев не под силу?!

Хлопнул дверью и вышел вон. Было слышно на улице, как он громко и сердито крикнул на кучера.

— Цок-цок! — простучали по каменной мостовой копыта рысаков.

— Господи! Господи! — перекрестился Вениамин. Его всего трясло. В чем его вина, если в России нет крепкой духовной власти?

Тут в залу вошел Никанор, иерей, который еще днем вернулся из Петербурга, и принялся рассказывать про тамошнюю жизнь. Вениамин слушал-слушал его и не сдержался:

— Куракин все не насытится! Двадцать соболиных шкур ему не хватило, нас бранит, видишь ли. Нижегородские духовники лодыри? Эх, бесстыжая рожа!

— Владыка, про это лучше помолчать, не лезьте на рожон, — тихо произнес Никанор.

— Зря согласился я взять епархию. Вместо меня лютого пастыря ставить надо, который рты бы поганые кулаками закрывал. А тут что ни день — предательство. В городе Керженец старообрядцы головы свои подняли, в Терюшевнской волости — язычники проклятые! Каждый раб презренный свои молитвы возносит, своего Бога имеет. Куда мир катиться, а?..

— Так-то оно так, владыка, да Алексей Борисович Куракин думает и считает по-другому. Его слово — закон. Против него монашескую бороду не выставишь.

— А как в Петербурге-то поживает друг мой по Арзамасу? — устало вздохнув, перевел разговор на другое архиерей. — Мои подарки ему передал?

Никанор, кашляя, стал рассказывать, как ездил в Александро-Невскую лавру.

— А что с Серафимом может случиться — живет себе, поживает, — принялся рассказывать Никанор. — Как и все великие духовники — с думою о завтрашнем дне. Сам важен, одежда его каменьями да бисером вышита. Соборный боярин! — Перекрестившись на ближайшую настенную икону, продолжил: — Ах, владыка, в российской столице такие порядки установились — волосы встают дыбом. Подумать только: княгини со своими любовниками в святом соборе стоят рука об руку.

— Кто тебе это сказал? — в кривой усмешке сложил свои тонкие губы Вениамин.

— Так сам же Серафим, настоятель лавры. Да и государь, говорит, меняет каждый день своих любовниц. Князь Куракин, вона уже какой престарелый, и он себе красавицу цапнул. Звать Доротеей. В дочки ему годится. Такие чины высокие, а первые грешники. Не в души, а в чужой карман все стараются смотреть. Отдал я им Вашу жалобу насчет язычников непослушных — в глаза мои смотрели ожидая подачки. Вот так!

Что в Синоде за каждую подписанную бумажку брали деньгами, про это Вениамин знал. А вот что Куракин снова женился — про это услышал впервые. Срам! На месте Патриарха бесстыжий князь-бабник? Кто только в дела Русской православной церкви нос не сует! Вон Аракчеев, военный министр, в солдатские казармы попов сам назначает. Эко, преподобный нашелся!

Вениамин откинулся на спинку своего мягкого кресла, устало махнул рукой Никанору, дескать, свободен, а сам задремал. Перед его глазами встали те мужики бородатые, которые на берегу Оки строили новую пристань у села Канавино. Туда он ездил освещать новую, только что открывшуюся церковь.

Строители даже не поклонились ему. Нехристи, конечно… Сон от досады пропал. И Вениамин стал думать, как наказать мордовских язычников. С этими мыслями и уснул под утро. На рассвете тяжело приподнял веки — в горнице еще темно, не развиднелось. И холодно, как в склепе. Правда, кто-то прикрыл его тулупом.

— Эй, здесь есть кто? — прокричал он ослабевшим голосом.

Перед ним встала человеческая тень.

— Это ты, Никанор?

— Я, я, владыка. Еще рано, спите. Всю ночь ведь кашляли.

— Ты свечу бы зажег, а то как в земле лежу. Да печь затопи.

Никанор засветил свечу, зажег в печурке дрова, открыл оконце — с улицы потянуло холодком. Чистый воздух взбодрил, рассеял остаток дурных снов архиерея.

— В животе что-то сосет и гудит, как пчелы в майский день, да жалят вовсю, — пожаловался Вениамин своему служке.

— Ночью Сами себя бы увидели, испугались бы, — закашлял в кулак Никанор. — Боялся я, что не выдержите. Эко, думаю, вдруг представится Ваша святость? Аж мороз по коже.

Вениамин опустил босые свои ноги на холодный пол, стал клевать носом.

— Из Макарьева новость сообщили, владыка, — обувая архиепископа, сообщил Никанор. — Корнилий помер… В рай он непременно попадет, все-таки глава святой обители. Всю свою жизнь отдал Господу и монастырю. Как ему в рай не попасть!

«А я недавно с игуменом поссорился! — расстроился Вениамин. В Макарьево он ездил с одной целью: заставить богатый монастырь платить двойные подати епархию. — Еще бы — такую ярмарку под своей рукой имеет! Доходы от нее рекой текут». Корнилий же жаловался ему на постоянную нужду и голод. Говорят, деньги у него в железном кованом сундуке. Без применения силы их не возьмешь!

— На похороны надо собираться! — напомнил о себе Никанор. — Лошади уже готовы, владыка.

Шагая по гостиной, Руновский остановился против огромного зеркала, вгляделся в свое отражение. На первый взгляд ему можно было дать лет сорок, не больше. Высокий, худощавый. Глаза ясные, светлые, словно и нет в его жизни ночей без сна, тяжелых дум и забот. Улыбнувшись своему отражению, Андрей Максимович уселся на диване, обитом зеленым сукном, взял в руки книгу. Как ни старался читать, буквы перед глазами прыгали, словно исполняли какой-то таинственный танец. Князь отложил книгу, задумался о своей покойной жене. Вера Кирилловна перед своей кончиной сказала ему: «Женись… Только бери ту, которая будет тебе по душе». Проведенные в одиночестве годы казались Руновскому долгой и холодной зимой. С Верой Кирилловной он двенадцать лет прожил в счастьи и довольствии. Их любви не было, казалось, конца. Но увы! Счастье не бывает вечным. Все, что осталось после ухода жены, он бережно хранил: мебель, шпалеры, платья, даже пудреницу с пудрой. И домоуправительниц нанимал похожих внешностью на Веру Кирилловну. Но вот недавно в сердце Руновского, к его великому удивлению, поселилась другая женщина — дочь фабриканта Головина Татьяна Егоровна. В Нижнем она была известной светской дамой: в свою гостиную приглашала видных певцов и художников, говорила с ними об искусстве, ставила спектакли.