Он закрыл глаза. Наверное, не понял.
– И этого – с нашими? – нехорошим голосом сказал Бариль.
Я ничего не ответил. Говорить было больно. Только кивнул. Остановил его, пошедшего было куда-то, подозвал Стоуна, Готлиба. Приблизился Тамба.
– Здесь останутся: я, Пантелеус и раненые. Дайте немного оружия. Остальные – берите факелы, сейчас в поход. На дальний участок. Стоун командует. Джови. Добить. Иначе за ночь уйдёт.
– Факелы не брать! – начал распоряжаться назначенный мной Стоун. – Ночь лунная, света вдоволь. А с факелами мы – как мишени…
(Это так, это правильно. Здесь я не сообразил. Энди прав. Но даже если бы был не прав – моё дело – молчок: теперь он командует и он отвечает.)
– …Тамба! Если кто-то из твоих знает дорогу к дворцу дона Джови – ставь первым, пусть ведёт. Только рубаху дай ему белую. Вашу чёрную кожу в двух шагах не видно. О-о-ойс! Джентльмены! Готовы трудиться? Тогда потрудимся, братцы!
Ушли. Растворились. А позади у них – бессонная ночь, потом тяжелейший, неистовый день, в который нарубили две нормы сахарного тростника, а потом – битва в зарослях, стражники, псы и мушкеты. И ещё они держатся на ногах, и отправились в ночь на новую злую работу. А я остался. И тошно, и стыдно, и пакостно мне. Хотя все видят, что по пояс в крови, и уже не боец я, и не командир, но всё равно – они ищут смерть в чёрном поле, а я вот сижу у костра…
– Съешь вот этой вот травки, Томас!
(Я вздрогнул от неожиданности.)
– Зачем?
– Уйдёшь ненадолго в приятный и призрачный мир. Мне нужно вырезать из тебя картечины, так, чтобы ты не почувствовал боли.
– А, это когда изо рта – пена и глаза закатываются?
– Ну да. Что здесь такого? Боли не будет, и я спокойно заделаю раны. За лицо не волнуйся, сошьём так, что останется только полоска…
– Не надо травы. Так вырезай.
(Пена, глаза. Как бы не так! Вот ведь, бывшая пленница уже подошла, и приготовилась помогать, и смотрит на меня.)
– Так вырезай!
– Ну-ну, хорошо. Терпи, если хочешь. Тем более что они там не глубоко…
Он осторожно, сквозь вздувшиеся на коже бугры, нащупал картечины (я скрипнул зубами), принял из её рук и облил чем-то нож.
– Кричи! – потребовал он.
Я посмотрел с изумлением.
– Выкрикни. Воздух из лёгких сгони. И терпеть приготовься – на секунду, не больше!
Я крикнул.
– Не так! Громко и резко!
Вот вам, громко и резко…
И едва только истаял выдох – с капустным хрустом клюнул в грудь нож, я задохнулся – ещё, ещё закричать, – но нет, воздух выдохнут, я нем и убит, боль длинным когтем прошла до глазниц, в самый череп. Хлынула кровь, а Пантелеус ребром ладони надавил и повёл – и с кровью вытолкнулся чёрный свинцовый шарик. Ах, какая же лёгкость пришла после боли! Но всё это ударило в затылок, словно дубиной, и я не вскричал, а нарочито громко расхохотался.
– Вот и славно, смеёмся, смеёмся, – пыхтел Пантелеус и вдруг, взявши руку, ткнул нож и в неё!
Но здесь уж полегче, терпеть уже можно. Только слабость пришла. Обжёг раны терпкий, горячий настой, и всё онемело, и как шили раны – я уж не помнил. Зашили и щёку, и вместо бинтов налепили клейкой мази какой-то, и лекарь – злодей, напевая, подкрался к следующему, а помощница его, с тем же гордым лицом, присела в реверансе, а я, шатаясь, навёл последний штрих на ночную, написанную огнём и болью картину: протянул ей руку. Как на светском приёме, не раздумывая, она дала мне свою – движением безупречного этикета, и я поцеловал её, тронув запёкшимися, в крови, сухими губами. Она снова присела, и взгляд, и улыбка! Да, ради такого вот света, исходящего от женщины, стоит и жить и терпеть. Алле хагель!
Проснулся я поздно. Лагерь гудел, словно улей. Рядом с циновкой, на какой я лежал, сидели Стоун, Бариль и Тамба. Я приподнял чугунную, с распухшей щекою голову, посмотрел.
– Не взыщи, капитан, – устало, тоскливо выговорил Энди. – Дон Джови ушёл.
– Остальные? – спросил я, едва ворочая деревянным языком.
– Остальных положили всех. Двадцать девять. Питомник с собаками вырубили начисто, даже щенков. Ромоварню не тронули. Цел и дворец. Там сейчас Пантелеус, нашёл в кабинете у дона бумаги, читает.
– Джови… в лесу?
– Нет. Мчался до самого моря. Один за другим его стражники оставались в заслонах и бились насмерть. Верные псы. Последний пал возле самой воды. Там была у них спрятана шлюпка. На ней он уплыл. Один, без оружия, ночью. По-моему, ранен.
– Уплыл не в Адор?
– Очень возможно.
– За “Дукатом” следить!
– Уже сделано. Готлиб Глаз с подзорной трубой сидит на скале над Адором, с ним двое ещё, с лошадьми.
– Хорошо. Наших… сколько?
– Ночью убито ещё восемнадцать. Из них шестеро – из команды. Раненых – тридцать. Всё кончено. Всё.
Мяукнул за стенкою хижины кот. Пантелеус! Вошёл, присел рядом на корточки, осмотрел зашитые раны. Кот, будто старичок, медленно слез, вниз хвостом, цепляясь когтями за балахон. Подошёл ко мне, ткнулся носом в ладонь, заурчал.
– Оставьте-ка нас, – попросил Пантелеус.
Все вышли.
– Почитай! – лекарь сунул мне в руку бумагу.
Написано на латыни. С трудом я стал разбирать. Он помогал мне, переводил в трудных местах на английский. Я себя ощущал вполне сносно, но всё же едва нашёл силы, чтобы дочитать до конца. Что это, жуткий, немыслимый розыгрыш? А если не так, то люди, всерьёз обсуждающие подобное, должны быть безумны. И речь не об ущербности рассудка, нет. Скорее, о безумье души.
ПИСЬМО ДОНУ ДЖОВИ
Британия. Монастырь “Девять звёзд”.
Здравствуй, сын мой. Получил твои первые деньги. Изрядно. Ты нашёл хорошее место и торговлю придумал удачную. Ручеёк твой – не самый последний из тех, что текут к нам сюда, в подземелье. Я доволен.
С письмом привезут тебе пару собак. Послушных и умных. И свирепых – настолько, насколько это возможно. Человек, что везёт их, про всё тебе скажет. Жаль только, что белые: как над породой ни бились, а цвет устоял. Но постараемся вырастить чёрных. Через два года пришлю ещё пару – скрестишь, для обновления крови.
Ты спрашиваешь – достаточно ли ты заплатил за секрет бессмертия. Считаю – достаточно, и открываю его.
Он не сложен. Ты должен в каждый свой день лишать жизни одного человека. И отнимать эту жизнь как можно мучительней. Тогда с большей надёжностью чужие жизни будут присоединяться к тебе. Старайся выбирать людей молодых и здоровых.
И ещё одно правило. Научись находить удовольствие в каждом миге чужого мучения. Это легко.
Посылаю тебе книгу “Молот Ведьм”. Великая Инквизиция сделала за тебя много находок в работе над извлечением из человека страданий. Там есть чертежи хороших машин. Но многое давно устарело. Эффективнее, как правило, то, что придумываешь сам.
