Обе женщины раскрыв рот слушали эту невероятную историю. Беренгарию возмутил факт, что власти посмели наложить руки на князя Церкви. Для Джоанны происходящее напоминало скорее фарс, но она видела и серьезные последствия и удивлялась, как мог такой умный человек, как Лоншан, допустить столь чудовищный просчет.
— И что дальше, Ричард?
— Угадайте. Едва пронеслась весть об аресте Жоффа, народ пришел в ужас, тем более что это всколыхнуло воспоминания об убийстве Томаса Бекета в Кентерберийском соборе. Одним дурацким поступком Лоншан объединил против себя всех английских епископов. А Джонни воспылал вдруг братской любовью к Жоффу, которого до того терпеть не мог, и послал рыцарей в Дувр с требованием освободить страдальца. Когда вся страна поднялась, Лоншан понял наконец, как грубо ошибся, и двадцать шестого сентября приказал выпустить Жоффа. Но было уже поздно. Ему удалось превратить Жоффа в святого мученика матери-Церкви и вручить Джонни оружие, которое тот искал, чтобы низвергнуть Лоншана. Развязка была неизбежна. Побуждаемый Уиллом Маршалом и другими юстициарами, архиепископ Руанский извлек на свет данное мной им в Сицилии письмо, коим я уполномочил его низложить канцлера, если Лоншан не внемлет его совету. Что на самом деле имело место. Все обернулось так скверно, что Гиойм укрылся в лондонском Тауэре и, похоже, потерял на некоторое время голову — попытался бежать из Англии, переодевшись в женское платье, но был пойман, осрамлен и побит. В итоге ему разрешили отплыть во Фландрию, откуда он, не тратя времени, воззвал к папе. Понтифик отреагировал с предсказуемым гневом, ведь Лоншан, как никак, его легат, и по наущению Гиойма отлучил архиепископа Руанского, епископов Винчестерского и Ковентрийского, а помимо них еще и четырех юстициаров.
— Боже милостивый! — Это восклицание вырвалось у Джоанны, Беренгария лишилась дара речи.
— Вы еще и половины не услышали, — отозвался Ричард, и впервые дамы заметили, как из-под маски внешнего спокойствия проступили очертания пульсирующего гнева. — Мне кажется, вся эта братия сошла с ума, спятила напрочь. Начнем с нашего нового архиепископа. Едва Лоншан отправился в изгнание, Жофф занял свой престол в Йорке и возобновил свару с епископом Даремским Гуго де Пюизе. Когда Дарем отказался прибыть в Йорк и изъявить повиновение, Жофф публично отлучил его. Епископ проигнорировал анафему, как и Джонни, который предпочел отпраздновать в его обществе Рождество. И тогда Жофф отлучил и Джонни за то, что тот ел и пил в обществе человека, отстраненного от прочих христиан.
— Ричард, но можешь ли ты доверять словам приора? Если его прислал Лоншан, то ему, естественно, хочется выставить Жоффа, Джонни и прочих в самом неприглядном свете.
Король расхаживал взад-вперед. Но при этих словах повернулся и посмотрел на сестру с улыбкой, в которой не угадывалось ни намека на веселье.
— Приор Роберт — искусный пловец в политических водах. Он действительно доставил мне письмо Лоншана. Но одновременно привез и послание от нашей матушки, которую предупредил, что собирается в опасное путешествие из Франции в Утремер по поручению канцлера. Мне обычно не по душе такое двурушничество, но в данном случае я благодарен приору за стремление заручиться поддержкой обеих сторон. В противном случае я мог бы поставить под сомнение желчный отчет Гийома о подлой сделке Джонни с Филиппом.
Джоанна нахмурилась — она искренне уповала, что младший брат не клюнет на посулы французского монарха.
— Что сделал Джонни?
— Филипп предложил ему свою незадачливую сестру Алису и все мои владения во Франции в обмен на союз. Джонни не смутился пустячным фактом, что уже женат, и собирался отплыть во Францию, но в последний миг вмешалась матушка. Она удержала его в Англии, пригрозив, что захватит все его английские замки и имения, стоит ему ступить ногой на палубу отходящего во Францию корабля.
Беренгарию вероломство Джона потрясло, так как ей сложно было представить любого из своих братьев, способного на такое бесстыдное предательство по отношению к собственному родичу, не говоря уж про короля, принявшего Крест. Но пытаясь придумать, как утешить Ричарда, наваррка не могла не вспомнить предупреждения Санчо: «Они не такие, как мы, малышка».
Джоанна не была ошеломлена, только опечалена.
— Когда приор Роберт уехал из Франции? — спросила она, и брат бросил на нее хмурый, но одобрительный взгляд, поскольку сестра ухватила самую суть дела.
— В феврале. Поэтому одному Богу известно, что произошло с того времени. Матушка совершенно ясно дала понять, что теперь, когда Филипп принялся нашептывать ему отравленные посулы в уши, Джону нельзя доверять. Она говорит, что остальные не осмеливаются противостоять Джонни из опасения, что я не вернусь назад. Создается впечатление, что половина Англии убеждена в моей гибели в Святой земле. А Лоншан только завязал все в чертов узел. Стоило мне прислушаться к ее мнению относительно него. Но я настолько ценил его преданность, что закрыл глаза на его высокомерие и непопулярность. Матушка, к ее чести, воздержалась от реплики «я же говорила». Она пишет, что мне следует возвращаться, и поскорее. Опасается, что в противном случае королевства, в которое я мог бы вернуться, может не быть.
Беренгария охнула, пораженная тем, что мать Ричарда побуждает сына бросить крестовый поход.
— Ричард, но, если ты уедешь, не будет никаких шансов на освобождение Иерусалима!
Джоанну больше заботила утрата Анжуйской империи. Она открыла было рот, но одернула себя прежде, чем слова успели сорваться с языка, потому как решать предстоит только Ричарду.
— Как ты поступишь? — спросила Джоанна тихо.
Брат посмотрел на нее, и на краткий миг приоткрыл душу, позволяя видеть свою растерянность.
— Я не знаю, — признался он. — Видит Бог, я не знаю.
Наутро после бессонной ночи Ричард созвал совет. По лицам собравшихся в шатре людей он читал, что те уже в курсе разлетевшихся по лагерю слухов — вид у них был настороженный.
— Большинству из вас уже известно, что я получил письмо из Англии, — начал король. — Новости очень тревожные. Мое государство в смятении, ему грозят французский монарх и мой собственный брат. Не знаю, сколько смогу я еще пробыть в Святой земле. Но у меня нет желания никого побуждать поступать против совести. Каждому предстоит самому решить, возвращается ли он домой или остается в Утремере.
Хотя большинство из них ожидало заявления подобного этому, все выразили отчаяние, настаивая, что без него войну не выиграть, и умоляя не покидать их.
— Я ведь не возьму просто и уйду, — ответил Ричард, дав всем высказаться. — Это я вам обещаю. Если вернусь в свои домены, то стану платить за три сотни и две тысячи пехотинцев, остающихся в Утремере. Мне не хочется уезжать, пока война продолжается, но у меня нет выбора, так как на кону мое королевство.
Постепенно протесты смолкли, но на лицах окружающих король по-прежнему читал упрек и осуждение. Он ждал, кто из пуленов первым поднимет вопрос о королевском титуле. Как оказалось, это сделал великий магистр госпитальеров Гарнье Наблусский.
— Мы понимаем, монсеньор, — сказал Гарнье, — что ты разрываешься между обязательствами. Один из моих испанских рыцарей часто повторяет старую поговорку: «Entre la espada у la pared». Именно в таком положении ты сейчас — между мечом и стеной. Ты должен поступать так, как велит Господь. Но прежде чем уйдешь, мы хотим узнать, кто поведет нас в бой вместо тебя.
Послышались яростные возражения со стороны Ги де Лузиньяна, торопливо напомнившего собравшимся, что согласно договору в Акре его пожизненно признали королем, а Конрада и Изабеллу — наследниками. Никто не обращал на него внимания.
— Знаю, — бросил Ричард. — Полагаю, вам следует обсудить это между собой, потому как решение должны принять люди, которым с ним жить, а не те, кто скоро окажется на пути к дому. И чтобы мое присутствие не мешало честному обмену мнениями, я оставляю вас наедине с собой.
