Читаем без скачивания Смерть по сценарию - Татьяна Столбова

Но и без поклонов нас тоже никто не встречал.

Сахаров, ничуть этим не смущенный, сразу же прошел вперед, резко свернул направо, в узкий короткий коридорчик, и постучал в белую дверь с золотой ручкой. Я, естественно, не отставала от него ни на шаг.

Пока мы шли до этой двери, я вспомнила, что «Корма» — то самое издательство, которое печатало все произведения Кукушкинса. Лишь тогда мне сразу стало все тут понятно и даже комфортно.

Не дожидаясь ответа на стук, Оникс толкнул дверь.

В комнате, неожиданно довольно большой, оказались всего два человека. Один из них поднял голову, взглянул на нас равнодушно и снова уткнулся в кипу машинописных страниц, лежащую перед ним. Второй, кареглазый парнишка, узнал Сахарова, вскочил ему навстречу и с улыбкой, но забыв поздороваться, сказал:

— Прохоров еще не вернулся, а главный у себя. Проводить вас к нему?

— Да, — коротко ответил Сахаров.

За парнишкой мы пошли по лабиринту крошечных игрушечных коридорчиков и наконец остановились у такой же белой двери с золотой ручкой. От той двери ее отличала красивая табличка: «Главный редактор Зобин Б. И.».

Парнишка стукнул прямо в табличку, потом сунулся внутрь, нам предоставив любоваться на его джинсовый зад и грязные задники кроссовок.

Я толкнула Оникса локтем и, когда он посмотрел на меня, взглядом спросила его, что мы тут делаем. «Так надо», — тоже взглядом ответил он.

— Входите, — повернулся к нам парнишка.

Мы вошли. Маленький симпатичный кабинет, ничего японского. Европейский ремонт, как и во всем помещении издательства, здесь выглядел как-то по-домашнему. Не офис, а комната в квартире какого-нибудь знаменитого писателя или журналиста.

Сам хозяин кабинета все же напомнил мне японца. Глазами. Вернее, разрезом глаз. Остальное лицо у него было вполне русское. Некоторые люди про такие лица говорят «русопятые». Толстый нос пятачком, толстые бледные щеки, толстый подбородок... Я словно свинью описала. На самом деле главный редактор Зобин Б. И. не был похож на свинью. На директора мясокомбината — возможно, на пьющего профессора археологии — еще более возможно. Умный спокойный взгляд и вопросительная, полуприглашающая-полуостанавливающая улыбка расположили меня к нему.

Сахаров быстро и четко представился, в общих чертах обрисовал ситуацию. Зобин уже слышал о нем. Благожелательно кивнул нам обоим, тактично не спросив, кто я такая, предложил присесть.

Я села, а Оникс остался стоять, осматривая кабинет с довольно-таки бестактным вниманием. На стене за спиной главного висела репродукция невнятной картины. Полосы, кружочки, зигзаги, вспышки молний... От ярких красок рябило в глазах.

Сахаров, чей взор стал вдруг каким-то змеиным, уставился на картину и через минуту напряженного разглядывания авторитетно произнес:

— Абстраксионизм.

— Абстракционизм, — вежливо поправил его Зобин.

— Ну да, — легко согласился Сахаров, после чего сел на предложенный ранее стул с таким видом, будто выполнил все традиционные правила знакомства (вроде обмена любезностями и разговора о погоде), а теперь может приступать к делу с чистой совестью.

— Борис Ильич, — начал он, потом, спохватившись, указал на меня: — Это Тоня, народный дружинник. Помогает мне, так сказать, по мелочам.

Мне очень не понравилось, что он обозвал меня народным дружинником и что я помогаю ему по мелочам, но не спорить же с ним сейчас. Улыбнувшись в ответ на улыбку главного, я промолчала, про себя решив, что Оникс все-таки дождется от меня. Рано или поздно. Скорее всего рано...

— Вы хотели посмотреть договоры с той женщиной, что представляет Кукушкинса?

— Да, если можно.

— Конечно, можно.

Зобин порылся в ящике стола, достал ключ и всунул его в скважину черного небольшого сейфа, стоящего на тумбочке слева от его стола.

Очень быстро в тонкой пачке договоров он нашел те, что были нужны нам, и протянул их Сахарову.

Тот схватил листы, скрепленные большой золотой скрепкой, с таким нетерпением, что чуть не порвал их. Но я не осудила его. С таким же нетерпением я придвинула свой стул к его стулу и сунула нос в бумаги. В самом низу второй страницы я одновременно с оперативником увидела фамилию...

Одновременно — потому что мы хором издали такой короткий сдавленный вскрик, что Зобин вздрогнул, испугавшись.

Вероника Рашидовна Жемалдинова. И кривая закорючка личной подписи.

В следующую секунду я поняла, что, несмотря на первое мгновение шока, меня не удивило это открытие. Сахарова, по-видимому, тоже.

Он уже спокойно пролистал все страницы договоров, попросил главного снять копии с каждого экземпляра и, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, покачиваясь взад-вперед, стал ждать, когда принесут копии.

Копии принесли минуты через три. Все это время я пыталась хоть что-нибудь сообразить. Сложность заключалась в том, что я не знала, по какому поводу мне надо соображать. Все как-то вдруг вылетело из головы. Я тупо смотрела на картину за спиной Зобина и, боком чувствуя раскачивания Оникса, тихо раздражалась.

Аккуратно сложив копии в сумку, оперативник начал негромкий разговор с главным. Я оказалась не способна даже вслушаться в этот разговор. Только уловила смысл, наверняка не весь. «Что говорила Жемалдинова? Когда она принесла второй роман? Когда обещала принести пятый? Кто такой Кукушкинс? Ни сном ни духом? Хоть намек? Хоть догадка? Известный писатель? А кто именно? Этот? Не может быть. Я с вами не согласен, Борис Ильич...»

Наконец я взяла себя в руки и стала слушать более осознанно.

— Мне нужно точно знать, кто мог оставить первый роман Кукушкинса у вашей подруги, — сказал Оникс. — Насколько я понимаю, это не могла быть Жемалдинова?

— Нет, безусловно, — поднял руку ладонью к нам, словно отгораживаясь от этого вопроса, Зобин. — Моя подруга — а кстати, я не видел ее уже года полтора — женщина-вамп, обеспеченная, образованная, экстравагантная — но не до такой степени и не в том роде, что Жемалдинова. Они из разных кругов, понимаете? В гости к моей подруге не могли прийти люди такого типа...

«А в гости к моей подруге — могли», — подумала я, вдруг ощутив острую тоску по моей сумасшедшей Веронике. Черт бы побрал этого убийцу. Как назло, выбирает тех, кто ближе к сердцу...

— Борис Ильич, вы можете ей позвонить?

— Тамаре? Могу. А зачем?

— Пусть она вспомнит всех, кто был у нее в тот день...

— Я говорил с ней на этот счет. Тогда еще, давно. Она сказала, что гости приходили к ней беспрерывно в течение нескольких дней и она не знает, кто из них...

— Пусть постарается вспомнить всех. Это очень важно. Скажите ей, что это очень важно, — твердо говорил Оникс, глядя на главного все тем же змеиным взором, который у него появился здесь. — И пусть составит список. Завтра же. Я заеду к вам... нет, лучше сразу к ней и возьму его.

Зобину явно не хотелось созваниваться с Тамарой и особенно просить ее об одолжении. Но в голосе оперативника был такой металл, вроде титана, что он не решился отказать ему. И тут же в глазах главного мелькнуло что-то, успокоившее его. Наверное, вспомнил, что может сослаться на требование правоохранительных органов, заранее ощутил интерес к этому, а заодно и к себе бывшей подруги и заметно повеселел.

— Сделаю. Сейчас же и позвоню.

— Хорошо. Всего доброго.

Сахаров быстро поднялся и двинулся к двери, едва не забыв меня. У порога он обернулся, встал на миг, пропустил меня вперед. Я услышала «счастливо» главного в ответ на свое «до свидания» и в тот же момент оказалась в коридоре. За мной, нетерпеливо подталкивая меня в спину, шел оперативник.

— Мне только наручников не хватает, — сердито сказала я Ониксу, когда мы очутились на улице. — Что ты идешь сзади, как конвоир, и еще толкаешься?

— Да, наручников тебе не хватает, — отрешенно произнес Оникс и без перехода сказал: — Знаешь, я носил «Новый мир» с рассказами Климова одному филологу... в Литературный институт... Он говорит, что стили похожи, но утверждать, что это один и тот же автор — нельзя. Либо я должен привлечь к этому делу еще парочку экспертов и подождать хотя бы дня три...

— Постой! — ошеломленная, перебила его я. — Чьи стили похожи? С кем ты сравнивал Дениса?

— С Кукушкинсом, с кем же еще? — удивленно посмотрел на меня Сахаров.

Взгляд его, снова змеиный, менялся. Вот уже он смотрел на меня не с удивлением, а с подозрением, затем, положив руку мне на плечо, по-доброму, как больную, спросил:

— Может, это ты их обоих убила?

— Я тоже вчера об этом думала! — оживилась я. — Даже у Пети спрашивала, страдаю ли я раздвоений личности. Потому что сама никак не могу вспомнить, убивала или нет.

— И что ответил Петя?

— Петя ответил... Подожди, что ты там говорил насчет Кукушкинса? Ты полагаешь, что Кукушкинс — Денис?