— Нет, это совершенно излишне. Скажите лучше, как проехать в Баумгартен.
— Поезжайте сначала по шоссе, потом поверните налево. На повороте стоит столб с надписью. Эта проселочная дорога ведет до самого Баумгартена. Но будьте очень осторожны, потому что сейчас она наверняка занесена снегом, а по обочинам тянутся глубокие канавы, вода в которых еще не совсем замерзла. Кроме того, господин доктор, имейте в виду, что дорога идет через лес, а там полно браконьеров, которые не любят, когда их тревожат посторонние.
— Я ведь не лесничий, чего мне бояться? — улыбнулся Гаген, которого забавляло старание экономки отговорить его от этой поездки. — Проеду я лес, а дальше куда?
— За лесом на дороге развилка. Надо ехать направо, и не позже чем через полчаса будет Баумгартен.
— Прекрасно! — воскликнул Гаген. — Теперь я знаю, как мне добираться. Вернусь я около полуночи, так что не ждите меня, фрау Андерс. Достаточно будет и одного Фридриха.
С этими словами Гаген вышел из дома, вскочил в седло и поскакал по заснеженной улице.
Погода несколько изменилась. Снег перестал идти. Темнота была уже не такой плотной.
Около десяти часов вечера у дома доктора остановился всадник. Это был Милош, новый лесничий графини Варбург. Узнав, что доктор уехал, он был неприятно поражен этим обстоятельством и, нахмурив брови, спросил у старой экономки:
— Куда уехал господин доктор?
— В Баумгартен.
Милош, по-видимому, успел изучить окрестности Варбурга, так как ни о чем более не спрашивая, снова сел на лошадь и помчался во весь опор.
ХХХIII. ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ
Губерту стало легче переносить заключение, когда он узнал, что молодая графиня жива, что она чудом спаслась от смерти. Но он все еще находился в неведении по поводу ожидавшей его участи, так как процесс снова должен был пересматриваться. Между тем до него дошло известие, смысл которого остался ему непонятен: сказали, что в пропасти будут искать тело молодой графини.
Он-то был совершенно уверен, что спасенной оказалась именно молодая графиня, для него это являлось очевидным и не вызывало никаких сомнений, несмотря на то что многие утверждали обратное. Что случилось после того, как нашли труп в пропасти, он не знал, ибо в его тюремную камеру никакие новости извне не доходили. Кто узнал бы теперь в этом понуром человеке в тюремной одежде бравого лесничего? Горе и заключение наложили на него неизгладимый отпечаток. Молодой человек казался больным, согбенным стариком.
Сначала ему приходила мысль бежать из тюрьмы, возвратить несправедливо отнятую у него свободу. Но он отказался от этого намерения, когда подумал, что ему в таком случае придется всю жизнь быть беглецом, вечно страшиться вновь попасть в руки правосудия, наконец, никогда не видеть ни матери, ни сестры.
Но вскоре случилось нечто, заставившее его вспомнить об этом своем отчаянном намерении.
Однажды в камеру к нему вошел тюремный смотритель и объявил, что ему разрешено увидеться с матерью и та ждет его в специально отведенной комнате, предназначенной для свидания арестантов с родными и близкими.
Губерт радостно последовал за смотрителем, но, увидев мать, невольно отступил в испуге.
Старушка была бледна как смерть и едва держалась на ногах. Трудно было поверить, чтобы человек мог так измениться за столь короткое время.
— Слава Богу! Мне удалось еще раз увидеть тебя, сын мой, — прошептала она, обнимая Губерта дрожащими руками. — Я совсем больна. Мне уже недолго осталось жить на свете.
— Не говори так, мать, — отвечал Губерт, — ты разрываешь мое сердце. Я понимаю, что подточило твои силы. Тебе трудно перенести позор, который я навлек на нашу семью, но клянусь всемогущим Богом — я невиновен.
— О, я знаю это! — воскликнула старушка. — Лучше самому терпеть несправедливость, чем причинять ее другим… Я знаю, что ты невиновен, и никогда в этом не сомневалась. Но не одна твоя судьба угнетает меня… Все обрушилось разом на бедную старуху. Одно несчастье следует за другим… Твоя сестра…
— Ослепла?.. Умерла?! — воскликнул пораженный Губерт.
Мать печально покачала головой.
— Лучше было бы, если бы она умерла… Видеть она стала лучше, но… она помешалась…
— Помешалась? Сошла с ума?! — в ужасе вскричал Губерт.
— Она совсем не отдает себе отчета в том, что делает. То она спокойна и молчалива, то начинает кричать и скандалить. Вчера утром пришли из полиции и забрали ее, чтобы увезти в сумасшедший дом, так как от нее можно было всего ожидать… И еще одно ужасное горе… ты еще не знаешь о нем, наверное… Молодая графиня тоже там…
— Графиня? Лили? Где «там», мать?
— Там же, где и твоя несчастная сестра.
— В сумасшедшем доме? Не может быть! Тебя обманули.
— Нет, она там, — со слезами на глазах сказала старая женщина.
Это было слишком даже для сильной души Губерта. Он закрыл лицо руками и замер так, не в силах произнести ни слова.
— И она… Она тоже там!.. — со стоном вырвалось у него.
— Теперь ты знаешь все, сын мой, — продолжала старушка дрожащим голосом. — Я пришла проститься с тобой. Больше на этой земле мы не увидимся…
Губерт схватил иссохшую руку матери и прижал к губам. Он всей душой сочувствовал ей. Каково видеть, как на детей, в которых заключался весь смысл жизни матери, одно за другим обрушиваются несчастья? Бедная, бедная мама…
Между тем время, отведенное для свидания, истекло, и надо было расставаться.
— Прощай, сын мой, — промолвила, рыдая, бедная старушка. — Да пребудет с тобой благословение Господа. Ты невиновен, ты не убийца. Это будет мне последним утешением, когда наступит мой смертный час.
Она благословила сына, поцеловала его в лоб и медленно вышла из комнаты, едва держась на ногах.
Спустя несколько дней до Губерта дошла печальная весть, что его мать умерла, не перенеся горя, и похоронена в лесу рядом с отцом.
Мысль о побеге теперь все чаще приходила ему в голову. Губерту ничего не оставалось в этой жизни, что жаль было бы потерять, и ничто больше не удерживало его от рискованного шага. Он должен вырваться из этих стен и оказаться на свободе. А затем он уедет как можно дальше. В Новый Свет, например, в Америку, и там, не боясь преследований, начнет новую жизнь.
Он принялся обдумывать план побега.
Бежать через окно нечего и пытаться: оно забрано толстой железной решеткой и, кроме того, выходит во двор, где постоянно дежурит охрана и со всех сторон высокая стена. У входа в тюрьму тоже часовые, но там есть какая-то надежда пробраться незамеченным, удалось бы только выйти из камеры. Толстая дубовая дверь камеры постоянно заперта. В коридоре днем и ночью находится надзиратель.
Однако за долгое время своего заключения Губерт невольно изучил все подробности тюремной жизни и распорядок дня. Он заметил, что дневной надзиратель, разнеся заключенным скудный ужин в шесть часов вечера, тотчас же уходил, тогда как сменяющий его ночной надзиратель появлялся в коридоре не раньше девяти часов. Если бы кому-нибудь из заключенных удалось в течение этих трех часов выйти из своей камеры, то он мог бы беспрепятственно добраться до самых ворот тюрьмы.
Значит, первым делом надо найти средство — каким-то образом отпереть дверь камеры.
Это было далеко не легкой задачей, но жажда свободы придала Губерту силы и обострила его изобретательность.
По случаю холодного времени в камере установили маленькую печку, которую он каждое утро сам и топил, для чего тюремщик выдал ему небольшую кочергу. Эту-то кочергу Губерт и задумал превратить в ключ.
Пользуясь ночным временем, когда тюремщик спал в конце коридора, Губерт постепенно заточил кочергу на ржавом чугуне печки таким образом, что она приняла форму отмычки. Он попробовал отпереть дверь, и к величайшей его радости большой дверной замок без особых усилий поддался ему. Тогда Губерт спрятал свой инструмент за печку и стал с нетерпением ожидать приближения вечера.
Намеченный час наконец настал. Дневной надзиратель ушел. Тюремный коридор опустел на целых три часа.
Взяв кусок мела, Губерт написал на столе, как на грифельной доске: «Прощайте! Я невиновен и, с Божьей помощью, возвращаю себе свободу».
