– И за это меня приговорили к трем годам, но я обжалую приговор.
– Так твои родители не вступились за тебя?
– Нет, месье.
– А твоего приятеля тоже осудили?
– Нет, его родители просили за него.
– Значит, он лучше тебя?
Мальчик опустил голову.
Месье Лебель сказал:
– Его приговорили к трем годам исправительного учреждения. Он будет там учиться. Кроме того, признали, что он действовал непредумышленно. Несчастье всех этих бездельников в том, что им нет шестнадцати. Они из кожи лезут, чтобы убедить судей в том, что им исполнилось шестнадцать и что они действовали с умыслом. Ведь будь им хоть на один день больше, и за свою проделку они получат несколько месяцев тюрьмы. Будь это на день раньше шестнадцатилетия, их на три года запрут в Ла Рокетт.
Я дал немного денег этому дьяволенку, которому, возможно, не хватало только образования. Если взвесить все за и против, то общество больше виновато перед ними, чем они перед обществом. Пусть мы можем спросить у них: «Что ты сделал с нашими персиками?» Но они нам ответят: «Что вы сделали с нашим рассудком?»
– Спасибо, месье, – сказал мальчик, кладя деньги в карман.
– Я дал бы тебе вдвое больше, если бы ты не лгал.
– Месье, – возразил он, – меня приговорили, но я обжалую приговор.
– Плохо, что ты украл персики, но гораздо хуже, что ты врешь.
Казалось, ребенок меня не понял.
– Я обжалую приговор, – повторил он.
Мы вышли из камеры, и пока дверь за нами не закрылась, мальчик провожал нас глазами и снова и снова повторял:
– Я обжалую приговор.
Два других не произнесли ни слова.
Тюремщик закрыл дверь, ворча:
– Сидите смирно, крысы.
Эти слова напомнили мне, что мы были в мышеловке.
Второе отделение, совершенно такое же, как и первое, было предназначено для мужчин. Я не стал заходить внутрь и ограничился тем, что заглянул в окошечко. Там было полно заключенных. Тюремщик указал мне на совсем еще молодого человека с мягким задумчивым лицом. Это был некий Пишри, главарь банды воров, которого должны были судить через несколько дней.
Третий кусок, отрезанный архитектором Пейром от кухонь Сен-Луи, был предназначен для женщин. Нас впустили. Я увидел там только семь-восемь узниц. Всем было уже за сорок. Только одна женщина была довольно молода и сохранила еще остатки красоты. Она пряталась за остальными. Мне была понятна ее стыдливость, поэтому я не стал задавать ей вопросов. На каменных скамейках лежали всякого рода женские штучки: корзинки, сумки, рукоделие, начатое вязание. Там же были большие куски серого хлеба. Я взял хлеб. Он был цвета золы, отвратительно пах и прилипал к пальцам, как клей.
– Что это такое? – спросил я месье Лебеля.
– Это тюремный хлеб.
– Но он ужасен.
– Вы находите, месье?
– Посмотрите сами.
– Мы получаем его от поставщика.
– Который делает на нем состояние, не так ли?
– Секретарю префектуры, месье Шейе, поручено получать этот хлеб. Он считает его очень хорошим. Настолько, что сам ест только его.
– Месье Шейе заблуждается, если полагает, что он получает тот же хлеб, что и заключенные. Поскольку этот спекулянт каждый раз посылает ему лакомства, но это не доказывает, что он не оставляет отбросы для заключенных.
– Вы правы, месье, я поговорю об этом.
Я был рад узнать, что с тех пор хлеб проверяли, и он стал значительно лучше.
В этой камере не было ничего примечательного, кроме разве что нескольких надписей, нацарапанных на стенах. Вот три из них, написанные более крупными буквами, чем остальные: – Корсет – Меня приговорили к шести месяцам за бродяжничество – Любовь к жизни.
Все три двери трех отделений выходили в один и тот же длинный темный коридор. В обоих его концах располагались два камина, из которых, как я уже сказал, остался нетронутым только один. Второй утратил свою первоначальную красоту, лишившись аркбутана. От двух остальных осталось только пустое место в углах отделений для женщин и детей.
Восточный камин был украшен скульптурным изображением демона Маидиса, персидского дьявола, которого Людовик Святой привез из крестового похода. У этого демона было пять голов, и каждая из них пела одну из песен, называемых в Индии рагами. Это самые старые из всех известных музыкальных произведений. Они также известны во всем Индостане благодаря приписываемым им магическим свойствам. Ни один жонглер не решается их петь. Если спеть одну из них среди бела дня, тут же наступит ночь. Огромный темный круг выйдет из-под земли и закроет все пространство, на которое разносится голос певца. Другая называется Дхипак. Любой, кто ее споет, погибнет в огне. Предание гласит, что однажды императору Акбару захотелось послушать ее. Он позвал известного певца Наик-Гопола и сказал ему: «Спой мне Дхипак». Несчастный тенор задрожал с ног до головы и бросился в ноги императору. Но тот был непреклонен. Единственное, чего добился певец, – это разрешения пойти проститься с семьей. Он вернулся в свой город, составил завещание, обнял отца и мать, попрощался со всеми, кого любил, и вернулся к императору. Прошло шесть месяцев со дня его отбытия. Капризы восточных царей отличаются постоянством и носят печать меланхолии. «А вот и ты, музыкант, – мягко и печально сказал шах Акбар, – добро пожаловать. Сейчас ты мне споешь Дхипак». Наик-Гопол вновь задрожал и снова стал молить о пощаде. Но император был непреклонен. Стояла зима. Ямуна замерзла так, что на ней устроили катки. Наик-Гопол попросил сделать на реке прорубь, зашел по горло в воду и начал петь. На втором стихе вода стала теплой. На второй строфе лед вокруг проруби стал таять, на третьей строфе вода в реке закипела. Наик-Гопол варился заживо и покрылся волдырями. Вместо того чтобы петь дальше, он закричал: «Пощады, государь!» «Продолжай», – сказал Акбар, который был большим любителем музыки. Бедняга снова начал петь. Его лицо стало пунцовым, глаза вылезли из орбит, но он продолжал песню, и император с наслаждением слушал его. Наконец, несколько искр сверкнули в волосах тенора. «Пощадите!» – в последний раз крикнул он. «Пой», – приказал император. Певец с воплями начал последнюю строфу. Внезапно пламя вырвалось из его рта, потом из всего тела, и наконец огонь поглотил его прямо посередине реки. Вот один из обычных эффектов, производимых музыкой демона Маидиса, украшавшего разрушенный камин. У него была жена по имени Парбюта. Это она написала шестую рагу. Буама продиктовал тридцать рагин, образчиков более простой женской музыки. Эти три дьявола или бога изобрели гамму, состоящую из двадцати одной ноты, которая легла в основу индийской музыки23.
Когда мы уходили, мимо нас прошли три человека в черных одеждах в сопровождении тюремщика. Это были посетители.
– Три новых депутата, – тихонько шепнул мне месье Лебель.
Все они были с бакенбардами, в высоких галстуках и говорили, как провинциальные академики. Их все восхищало, особенно работы по улучшению тюрьмы и приспособлению ее для нужд правосудия. Один из них утверждал, что Париж стал намного прекраснее благодаря архитекторам с хорошим вкусом, которые модернизируют (sic!) старые здания, и что Французская академия должна сделать этот расцвет Парижа темой поэтического конкурса. Я подумал, что действительно месье Пейр сделал с Дворцом правосудия то же самое, что месье Годд с Сен-Жермен-де-Пре, а месье Дебре с Сен-Дени24, и пока месье Лебель отдавал какие-то приказы стражникам, я написал карандашом на колонне каминного зала стихи, которые смогут принять участие в конкурсе, если академия когда-нибудь удовлетворит желание этих господ, и которые, я надеюсь, получат приз:
Шестистрочная строфа стоит длинной оды,Чтоб воспеть Дебре и Пейра и, конечно, Годда;Писк птенца и рев осла или старой клячиСлавят Годда, Пейра тоже, и Дебре в придачу,И индюк им всем под стать – аж дыханье сперло!Как Дебре и Пейра с Годдом хвалит во все горло!
