class="p1">– У меня не замок Дракулы, – ответил Тартарин с некоторым высокомерием. – Не слышали о художественных замыслах?.. Да куда вам, оленям ни разу не грамотным! Настроили себе таджмахалов да версалей, ни капли доморощенной креативности! У меня простой охотничий замок, как принято у королей. У Людовика Четырнадцатого из такого вырос Версаль.
Я уточнил:
– Продолжаешь охотиться?.. А как насчет конвенции, что это нехорошо?.. Сингуляры вроде бы не одобряют?
Он буркнул:
– Мы не знаем, что одобряют, а что нет. Может, они вообще каннибалы!.. Это наши законодатели привыкли на них ссылаться, когда какую-то дурь проворачивают.
Южанин сказал с дивана томным голосом:
– А тебе самому не кажется, что в самом деле пора прекратить убивать? Даже в баймах?..
Тартарин сказал с иронией:
– Я слышу голос аматора гладиаторских боев?.. Да не тушуйся, мир в самом деле выстроен на убийствах!.. Мы, люди, потому и добились всего, что убивали не только зверей, те тоже могут, хотя не так хорошо и красиво, но даже друг друга!.. Без убийств нет человека, друг мой.
Повернулись ко мне, я в таких спорах обычно помалкиваю, сейчас пробормотал:
– Интересно, сингуляры кого-нить убивают?.. Они точно не человеки.
Южанин посмотрел с великом подозрением.
– Ты тоже за сингуляров?
Я ответил нехотя:
– Признание их мощи не делает меня их апологетом. Их мораль для меня слишком уж выспренна, чистенькая, как отсюда выглядит, хотя кто знает, какая она и есть ли вообще у них, а мне, как любому сапиенсу, для полноты жизни говна не хватает.
Тартарин подтвердил знающе:
– Да уж, мы, как те два червяка, помним о высоком слове «Родина»…
Шагах в десяти в пространстве появилась оранжевая точка с быстро расширяющимися чёрными обугленными краями, но быстро превратилась в красиво оформленный в духе старо-индийской мифологии цветами и рюшечками портал.
Через край переступил Ламмер, красивый, изящный и томный, сама воплощенная кавайность, посмотрел с вопросом в глазах, а когда убедился, что бить не будем, заулыбался и пошёл к нам короткими выверенными шажками.
– Простите великодушно, – сказал он светски, – чуточку заопоздунил.
Диван с Южанином приподнялся, словно собирался стартануть под облака, но застыл, считывая устатые мысли властелина.
Южанин уставился на Ламмера так, будто впервые увидел.
– А что, – сказал он медленно, – если воскрешаемых запускать отдельными кучками в мир нашего Аркаши?. А то и вовсе поодиночке?.. У него лучше всех нас проработано! И мир бесконечный, бесшовный, целая планета!. Когда вдруг встретят кого-нить из прошлой жизни, вот будет радости!
Тартарин приставил большой палец к виску и роскошно помахал остальными.
– Ты че?.. У него же фантазийный!.. Там гоблины, эльфы, даже драконы, что золото роют в горах!
Южанин сказал чуть живее:
– А почему нет?.. Мы же хотим сделать им жизнь интересной и увлекательной?.. Будут бессмертными, а если кого убьют, респавнится в стартовой локации!.. И снова бодр и весел, рвётся в бой!.. Или не рвётся, это неважно, в мире Аркаши жить интереснее, чем в их прошлом скучном…
– Да и в нашем, если честно, – прорычал Гавгамел. – А те, что учёные, будут учёнить в алхимических лабораториях… Магию освоят! Шеф?
Ламмер бросил на него сердитый взгляд, полный неодобрения, но смолчал с самым высокомерным видом.
Чувствуя на себе взгляды, я сказал с сомнением:
– Не знаю, не знаю. Решат, что попали в ад. Только какой-то интересный… Потусторонний мир вымершей расы.
– Чистилище, – уточнил Тартарин.
Я спросил в лёгком удивлении:
– Ты тоже за?
– Воздержусь, – ответил он. – Идея интересная, но больно уж нестандартная. Фёдоров не то предполагал.
– Так это он Ламмера не видел!
– Фёдоров ориентировался на свой век и на своё время, – напомнил я. – Он не мог знать, что мир так дико нетудыкнется.
– Но мы же фёдоровцы?
– С поправкой на время, – ответил я как можно твёрже. – И на уровень общественных изменений. Мы должны быть верны идее Фёдорова, а не форме. Да он вообще-то и не оформлял, а идеи можно толковать, как толкуют Библию.
Южанин пробормотал:
– Тогда не знаю. По той форме, что мы предполагали, уже видно, да и не было у нас никакой формы, а только сама голая идея, вроде взять и поделить… то есть воскресить всех и без базара! А насчет идеи, уже видно, как-то не совсем, даже если сбоку и не слишком всматриваться.
Ламмеру указали на свободное кресло, кресло под ним тут же превратилось в изящный венецианский стул, причудливый и богато украшенный, с подлокотниками из слоновой кости.
Некоторое время ели молча, так же без тоста подняли фужеры с вином и, выпустив из пальцев, позволили им красиво чокнуться над серединой стола, а когда те вернулись в наши растопыренные пальцы, разом осушили.
Прекрасное вино, Южанин умеет сделать каждому своё самое лакомое.
Ламмер в своем блюде ковыряется как бы нехотя, аристократ должон блюсти манеры, но всё равно явно смакует и наслаждается, Южанин сумел угодить и ему, наконец поднял голову и, красиво вытерши губы льняной салфеткой с золотым шитьём по краю, проронил как бы про себя:
– Может, насчёт массового воскрешения обратиться к сингулярам?
Гавгамел с таким лязгом опустил нож и вилку на блюдо, словно старался перерубить его пополам.
– Иди ты!.. Чтобы пришли и всё враз сделали?.. А нам не будет стыдно?.. Стыд – это такое понятие в старое время, что… Эх, ладно! Нет уж, всё сами. Хоть поймём, во что ввязались на самом деле.
Тартарин заметил тихо:
– Я только начинаю краешком, уже страшно. И безнадега какая-то…
Южанин каждый кус мяса запивает добрым глотком вина, сказал задушенным голосом:
– Мне тоже не по себе. Как будто на краю пропасти. Фёдоров не предполагал, как трудно будет в реализации. Он же только идею закинул насчёт воскрешения всех людей на свете! Всё верно, кто спорит, мы им обязаны всей своей жизнью, цивилизацией, прогрессом и вот тем, что сейчас стали наконец-то бессмертными и купаемся в счастье. Но как вернуть долг?
Ламмер чуть приопустил нож и вилку, взглянул в нашу сторону очень серьёзно:
– Долги можно и не отдавать, такое бывало. И не всегда это свинство, а бывают… обстоятельства. Но у нас технические возможности есть, так что никакое оправдание не прокатит. Более того, с каждым днём воскрешение проще. Только мы всё те же самые, хоть и знаем всё на свете и как бы даже умеем… но только как себя заставить?
Тартарин сказал с тем же горестным вздохом:
– Может, пусть другие пробуют?
– Думаю, – прорычал Гавгамел, – уже пробуют. В мире могут оказаться два десятка Пушкиных, а то и сотня. Больше вряд ли, не все любят
