было, пожалуй, куда выше уровнем.
Единственное, что он знал точно: ни одно утверждение, вносимое в беседы господами Снитчи и Креггсом, никогда не способствовало ясности понимания, — однако всякий раз дарило доктору подтверждение его правоты, ума и таланта. Таким образом, Бритт считал стряпчих основными виновниками подобных своих умонастроений и испытывал к ним вполне понятное омерзение.
— Впрочем, это не наше дело, Альфред, — сказал доктор. — Ты выходишь из-под моей опеки (ты сам так сказал!) и сегодня нас покидаешь. Получив то образование, которое местная школа была способна тебе дать, а обучение в Лондоне добавить; получив еще то практическое понимание вещей, которое старый нудный деревенский доктор вроде меня способен привить поверх всех этих академических штудий, — ты уезжаешь в открытый мир. Срок первого испытания, назначенного тебе твоим бедным отцом, завершился, и ты стремишься прочь, сам себе хозяин, выполнить его второе желание. И прежде чем закончатся назначенные им долгие три года обучения медицине за границей, ты нас забудешь. Господи, да ты через полгода нас забудешь!
Альфред засмеялся.
— Забуду через полгода… Впрочем, вы лучше знаете, само собой. Так что я промолчу.
— Ничего я не знаю, — парировал доктор. — Марион, а ты что скажешь?
Марион вертела чайную чашку. Кажется, она намеревалась сказать: ну, если он готов забыть, то пусть забывает. Грейс склонила голову набок, улыбнулась и прижалась щекой к щеке сестры.
Доктор между тем продолжил:
— Надеюсь, все это время я был не таким уж скверным опекуном — и выполнял все обязанности по управлению порученным моему попечению состоянием. Однако нынче утром, как бы то ни было, я формально освобождаюсь от этих обязательств. Вот здесь мои добрые друзья Снитчи и Креггс, с полным портфелем бумаг, счетов и прочих документов: о передаче в твои руки трастового фонда (хотел бы я избавиться от более трудной работенки, от управления более обширным фондом, Альфред, но тебе придется самому позаботиться о его увеличении) — и еще всяких разных штук, которые нужно подписать, пропечатать и вручить тебе.
— И должным образом засвидетельствовать, как этого требует закон. — Снитчи отставил тарелку и взял бумаги, которые партнер двигал ему по столу. — Будучи со-попечителями фонда вместе с вами, доктор, мы — я выступаю от своего лица и от лица Креггса, — желали бы, чтобы сейчас, когда мы снимаем с себя эту ответственность, наши подписи были должным образом заверены. Пусть их заверят ваши слуги. — Вы умеете читать, миссис Ньюком?
— Я не замужем, мистер, — сказала Клеменси.
— О! Простите! Мне следовало подумать, — хихикнул Снитчи, окидывая взглядом ее выдающуюся фигуру. — Так читать вы умеете?
— Самую малость.
Адвокат игриво хмыкнул.
— Объявления о венчании, с утра и по вечерам, а?
— Нет, — ответила Клеменси. — Это слишком трудно. Я читаю только наперсток.
Снитчи повторил:
— Читаете наперсток. О чем это вы, милейшая?
Клеменси кивнула.
— И еще карманную терку. Для орехов.
Снитчи уставился на нее.
— Да это душевная болезнь! Вопрос для разбора в высоком суде!
— Вопрос дееспособности, — уточнил Креггс.
Пришлось вмешаться Грейс. Она пояснила, что каждый из названных предметов несет на себе выгравированный девиз; они-то и формируют карманную библиотеку Клеменси Ньюком, у которой мало возможностей изучать настоящие книги.
— Ах, вот как, мисс Грейс. Ха-ха-ха! А я было подумал, что наша подруга умственно отсталая. Да и по виду похоже, — пробормотал Снитчи, бросив на нее презрительный взгляд. — И что же поведал вам наперсток, миссис Ньюком?
Клеменси напомнила:
— Я не замужем, мистер.
— Отлично, Ньюком. Так что же поведал нам наперсток, Ньюком?
Как Клеменси, прежде ответа на заданный вопрос, раскрыла карман, заглянула в его зияющие глубины в поисках наперстка; как, не обнаружив его там, обратилась ко второму карману, высматривая искомое, словно драгоценную жемчужину; как вытряхивала оттуда друг за другом мешающие поискам носовой платок, свечной огарок, румяное яблоко, апельсин, счастливую монетку, куриную дужку, висячий замок, ножницы в футляре — слишком большие для человека, слишком маленькие для стрижки овец, — горсть бусин, несколько мотков ниток, игольницу, папильотки, печенье (все это она с глубоким доверием передавала на сохранение Бритту), — об этом мы рассказывать не будем.
Не станем мы также описывать и то, как мисс Ньюком отважно ухватила несчастный карман за глотку и не выпускала, полная решимости добыть необходимый предмет. Карман упирался; он крутился и извивался в руках хозяйки, и вся эта картина была полным нарушением анатомических правил и законов тяготения. Достаточно того, что наконец она триумфально водрузила на палец наперсток и погремела теркой для орехов: на их исцарапанной поверхности явственно виднелись следы скрупулезного изучения грамоты.
Мистер Снитчи подался в ее сторону.
— Наперсток, так-так. И о чем же он говорит?
Клеменси медленно поворачивала источник мудрости по кругу.
— Он говорит: «Прос-ти и от-пус-ти».
Оба законника весело рассмеялись.
— Как оригинально! — воскликнул Снитчи.
— Так просто! — вторил ему Креггс.
— Такое знание человеческой природы, — добавил Снитчи.
— А как помогает в жизни! — веселился Креггс.
Мистер Снитчи требовательно поинтересовался:
— А терка?
— «Со-де-янное вер-нется», — по слогам прочла Клеменси.
Мистер Снитчи хмыкнул.
— …и надает тебе по голове.
Клеменси неопределенно качнула головой.
— Не понимаю, где уж мне. Я-то не законник.
Мистер Снитчи резко развернулся к доктору, словно желая предупредить его возможную тираду.
— Боюсь, случись нашей доброй Клеменси стать юристом, она обнаружила бы, что этому правилу следует верная половина клиентов. Они зачастую эксцентричны и капризны, как мир из вашей философии, однако в этом тверды — и готовы во всем случившемся обвинять нас. Такая уж у нас профессия: мы ведь просто зеркало, ни больше, ни меньше. Понимаете ли, мистер Альфред, нам приходится слушать разгневанных рассорившихся людей, которые находятся не в лучшей своей форме, а им зачастую хочется затеять ссору и с нами: ведь мы просто отражаем эти их неприятные качества.
Мистер Снитчи приостановился.
— Полагаю, я говорю от своего лица и от лица мистера Креггса?
— Определенно, — подтвердил Креггс.
И мистер Снитчи счел разумным вернуться к бумагам.
— Таким образом, если мистер Бритт любезно обеспечит нас каплей чернил, мы поставим подписи, заверим, запечатаем и вручим бумаги со всей быстротой, — или дилижанс проедет мимо прежде, чем мы поставим последнюю точку.
Если можно судить о человеке по внешнему впечатлению, то существовала вполне реальная вероятность, что дилижанс проедет мимо прежде, нежели мистер Бритт осознает обращенные к нему слова: он пребывал в состоянии отрешенности, прокручивая в голове беседу доктора с гостями. Он не понимал, чью сторону принять: доктора в споре со стряпчими, стряпчих в споре с доктором, законников в споре с их клиентами, — и предпринимал жалкие попытки вписать наперсток и терку для орехов —
