бы снова проходить мимо полицейского в прихожей, чего мне не хотелось делать. Меня нервирует его присутствие там и то, с чем это связано, а нервозность плохо на меня действует. – Мартин обреченно махнул рукой. – Вам этого не понять. У вас ведь наверняка железные нервы. Я не сомкнул глаз в ночь с субботы на воскресенье и понимал, что и сегодня ночью желудок не даст мне спокойно уснуть. Поэтому я спустился по черной лестнице на кухню за пищевой содой, стаканом и ложкой. Затем открыл дверь и вышел во двор выкурить сигарету. Я больше люблю курить не в четырех стенах, а на свежем воздухе. Это меня успокаивает. Потом я вернулся к себе в комнату и, выпив соды, лег в постель. И только начал засыпать… по крайней мере, мне так показалось… как чертов полицейский стал барабанить в дверь. Требовать, чтобы я его впустил. Сказал, вы звонили ему и приказали проверить, на месте ли я. Я выпил еще немного соды, но снова уснуть так и не смог. Я не спал, когда пришла мисс Раффрей и рассказала мне то, что ей сообщила мисс Боннер. – Мартин замолчал, достал носовой платок, вытер лоб и смял платок в руке. – Надеюсь, я изложил все коротко и ясно?
– Благодарю, – кивнул Шервуд. – А когда вы спускались на кухню, то кого-нибудь встретили?
– Там никого не было.
– А в холле или на лестнице?
– Нет.
– Ну а кроме похода на кухню, вы еще зачем-нибудь выходили из комнаты?
– Нет.
– Вы слышали какой-нибудь шум до того, как к вам в комнату постучал полицейский?
– Я слышал шаги. Вроде бы шаги миссис Сторрс. Она всегда носит туфли на высоком каблуке. Слышал, как закрылась дверь. По-моему, две двери. Все это было до того, как я лег спать. После того как меня разбудил полицейский, намного позже, я услышал стук в дверь, очень тихий, и приглушенные голоса. Потом хлопнула дверь.
– Какой-нибудь еще шум? Неужели вообще никакого?
– Нет. Ничего. Уже в середине ночи я снова услышал шаги и голоса. Наверное, мисс Боннер и полицейского. Так как вскоре после этого мисс Раффрей пришла ко мне сообщить о случившемся.
– А из комнаты Ранта вы, случайно, никаких подозрительных звуков не слышали? Она ведь рядом с вами. Между вашей комнатой и комнатой Циммермана.
– Комнаты разделены стенными шкафами, – покачал головой Мартин. – Да и Рант – человек, в общем-то, тихий.
Шервуд молча уставился на Мартина, а затем внезапно спросил:
– Интересно, а за что де Руд взъелся на Циммермана?
Мартин удивленно уставился на окружного прокурора. Тот ждал. Наконец Мартин сказал:
– Кто их разберет! Лучше спросите у де Руда. Вы говорите, что он задержан как важный свидетель. И что он либо лжец, либо убийца. А теперь вы спрашиваете меня, какого черта он взъелся на Циммермана?
– Лично я не знаю. Я вас спрашиваю.
– Хорошо. Вы спрашиваете – я отвечаю. Он не имел ничего против Циммермана. Ну а я имею право знать, на каком основании вы его задерживаете!
– Возможно, – с кислым видом согласился Шервуд. – Но в данный момент меня ваши права волнуют меньше всего. В этом доме убиты два человека. Вы знали, что де Руд приходил сюда вчера вечером, примерно в начале одиннадцатого, и, поднявшись в комнату Циммермана, провел там пятнадцать-двадцать минут?
– Нет. Кто вам это сказал?
– Он сам. Да и полицейский, дежуривший в прихожей, тоже не слепой. Де Руд утверждает, что пришел повидаться с вами, но, так и не сумев вас найти, отправился к Циммерману проверить, не там ли вы. Циммерман был на месте и разговаривал с де Рудом, а значит, де Руд был последним, кто видел Циммермана живым. Если верить де Руду, когда он уходил, Циммерман был жив.
– Какие у вас основания не верить де Руду?
– Абсолютно никаких. Но вся штука в том, что кто-то все-таки решил не оставлять Циммермана в живых. И, кроме того, есть еще один момент в показаниях де Руда, который не вписывается в общую картину. Но я, пожалуй, оставлю это на потом. И задержу де Руда. Если вас заботят его права, наймите адвоката. В данный момент меня больше волнует, что нарушены права двух других человек – права Сторрса и Циммермана на жизнь. А также право жителей штата Коннектикут знать, кто совершил преступление. Мистер Фольц, у меня осталось еще несколько вопросов, и я собираюсь задать их вам как ближайшему и старинному другу Стива Циммермана. Вы, случайно, не знаете, не было ли у де Руда тайной обиды на Сторрса или причины его бояться?
– Нет.
– А не имелся ли у кого-нибудь из присутствующих в доме мотив для убийства Циммермана?
– Нет.
– Значит, у вас нет ни малейшего представления, почему убили Циммермана и кто это сделал?
– Нет.
Шервуд откинулся на спинку стула. Потянул себя за мочку уха, вздохнул, вопросительно посмотрел на полковника и инспектора. Бриссенден передернул плечами, Кремер покачал головой. Шервуд снова вернулся к Мартину:
– Мистер Фольц, полагаю, на сегодня это все. Ваш человек де Руд арестован, и общение с ним пока под запретом. Вы, естественно, свободны, однако я прошу не покидать пределов поместья. Если хотите найти адвоката для де Руда, в чем, на мой взгляд, нет насущной необходимости, можете воспользоваться телефоном или отправить письмо с одним из наших людей. – Прокурор обратился к полицейскому. – Пригласите мисс Сторрс.
Мартин поднялся, посмотрел на Дол, словно собираясь что-то сказать, но в результате молча повернулся к двери. Похоже, направился к Сильвии. Дол проводила его долгим взглядом, затем, нахмурившись – глубокая морщина на лбу грозила остаться там навсегда, – устроилась поудобнее и закрыла глаза. Дол пыталась набраться мужества, чтобы уличить Джанет во лжи перед всеми этими мужчинами. И пусть тогда сами выпытывают у нее правду. К сожалению, это было невозможно. Слишком большой риск. Придется выбить из Джанет правду. Любым способом…
Если остальные свидетели сумели пролить хотя бы слабый свет на произошедшее, то от Джанет Сторрс и Сильвии Раффрей не удалось добиться даже такой малости. Десяти минут на каждую из них оказалось более чем достаточно. Джанет, спокойная, полностью одетая и причесанная, с непроницаемым лицом, сообщила, что вернулась в свою комнату примерно в десять вчера и уже не покидала ее; в постель легла около полуночи и долго не могла уснуть, но не слышала ничего, достойного упоминания. Сильвия, непричесанная и неприбранная, но с упрямо выставленным вперед подбородком, при виде которого Дол почувствовала невероятное облегчение и даже вознесла хвалу Господу, абсолютно ничего не слышала,
