21
В базу лодка прибывала, когда на Севера надвигалась долгая полярная ночь. Вновь зажглись, вплоть до будущей весны, маяки и опознавательные знаки, а на краю неба заполыхали неоново-розовые сполохи Северного сияния. Всё чаще по курсу попадались пока ещё нестойкие ледяные поля, которые лодка осторожно распихивала своими наспех залатанными бортами. Шли своим ходом, на полных оборотах винта, как дорогую реликвию сохраняя в надстройке самодельный парус, сшитый из одеял, чехлов и распоротых по швам матросских роб.
У пирса лодка ошвартовалась так же незаметно и буднично, как и уходила на свое особое задание. Не было ни встречающих, ни оркестра, полагавшегося в столь торжественных случаях. Похоже, что специально об их прибытии никого даже не поставили в известность. Вероятно, имелись какие-то причины, чтобы не привлекать к возвращавшейся лодке излишнее внимание. Непрядов так и понял. Только спустя какое-то время, когда их возвращение перестало быть тайной, к ошвартовавшейся уже субмарине стали сбегаться люди. Неведомо каким образом слух прошёл по поселку, и вот уже стало видно, как оттуда птицами полетели по косогору на берег офицерские и мичманские жёны. В слезах радости начались объятия, поцелуи. Лишь командир одиноко стоял в сторонке и радовался чужому счастью.
В какое-то мгновенье Егору опять померещилось, что Катя непременно должна быть где-то здесь, в этой радостно шумящей, говорливой толпе. Она из-за чьей-то спины пристально наблюдает за ним, подыскивая лишь удобный момент, чтобы объявиться и подойти к нему. Но, как ни старался, жены своей он так и не заметил. Потому что её здесь просто не было, да и не могло быть. Пропасть расстояния между ними меньше не становилась.
Вздохнув, Егор начал пробираться сквозь ликующую толпу. Он направился в штаб, чтобы лично доложить о возвращении лодки с моря. Шёл не торопясь, тяжелой походкой уставшего человека, но с лёгким сердцем от ощущения исполненного долга. Только всю дорогу, вплоть до дверей штаба, Катин взгляд неотступно преследовал его, волновал.
Не поборов искушения, Егор даже оглянулся и — вновь никого.
Комбриг Струмкин встретил Непрядова доброжелательно, хотя как-то немного натянуто и сдержанно. Он внимательно выслушал подробный доклад о всех злоключениях и переделках, в каких лодке пришлось побывать и попросил всё это подробно изложить в рапорте.
— Не буду скрывать, Степан Егорович, — сказал комбриг. — Мы почти уверены были, что ваша лодка погибла. Но вы поймите, какая непростая ситуация складывалась вокруг вас, — и Струмкин принялся излагать оперативную обстановку.
Выбрав подходящий момент, Непрядов всё-таки напрямую задал мучивший его вопрос: что произошло, почему лодку не искали, отчего даже официальной встречи её не было устроено?
Прежде чем ответить, Струмкин какое-то мгновение пристально и, вместе с тем, с явным сочувствием глянул на Непрядова, будто вынужден был по долгу службы сказать именно то, что лично ему, по человечески, говорить совсем не хотелось.
— Не всё так просто, Егор Степанович, — заговорил приглушённо, будто опасаясь, что их могут подслушать. — Строго между нами: некоторые головы в штабе флота недовольны тем, что в ходе выполнения своей задачи вы наделали слишком много шума, полностью демаскировали себя. Такое могут и не простить. И потом, ведь минули все сроки, которые позволяли бы надеяться, что лодка цела и экипаж её жив. Об этом же свидетельствовали и полученные разведданные. Все говорило за то, что вы погибли.
— А получилось, мы непредвиденно живы? — оскорблённо не утерпел Непрядов.
— Поймите правильно, командир, — терпеливо объяснял комбриг, будто мимо ушей пропустив упрек Егора. — Все доходившие о вас слухи выглядели настолько неправдоподобно и нелепо, что невольно смахивали на какую-то ловко подстроенную провокацию, в которую нас будто бы пытались втянуть. Именно так это всё расценивали некоторые штабные головы.
— Но мы-то реально существовали, действовали!
— Спокойнее, спокойнее, Егор Степанович, — строго предупредил комбриг. — Лично я ничуть не сомневаюсь в вашей правдивости, стойкости, в преданности нашему общему делу и, наконец, в обыкновенной человеческой порядочности. И я это готов кому угодно доказать. Да вот только не всё от меня самого зависит. Вам придётся ответить на некоторые вопросы, и задавать их буду не я. Вы понимаете меня, командир?..
Непрядов угрюмо кивнул, не предвидя для себя ничего хорошего. По его разумению, теперь предстояло ходить по начальству и всем доказывать, что ты не верблюд…
Выйдя из штаба, Непрядов яростно тряхнул головой, отгоняя от себя прочь дурные мысли, роем роившиеся в его голове. Что бы там ни было, но он задание выполнил, как сумел привел свой корабль в базу и при этом живым — здоровым сохранил весь свой экипаж. Чего-нибудь это да стоило, вопреки всем хитросплетениям и тонкостям штабной политики. Ему нечего было скрывать от начальства и было что сказать в свое оправдание, отчего в складывавшейся обстановке он вынужден был поступать именно так, а не иначе. Ведь не секрет, что на берегу всегда находится много умников, которые берутся судить тех грешных, у кого в море что-то случается. Вот и выходит: если не грешить, так и в море не ходить. Только ведь служба моряцкая порой рука об руку с бедой ходит, вынуждая совершать в море такое, что немыслимо было бы сделать на берегу. А потом вдруг оказывается, что иначе и быть не могло, поскольку у моря свои законы, свой вековечный кураж, который с берега никому не понять.
В этот вечер экипажу лодки не устроили полагавшийся в таких случаях торжественный ужин. В матросской столовой не было ни торжественных речей, ни жареных пончиков, на которые любившая поесть матросская братва так рассчитывала, желая поправить свои отощавшие желудки. Чтобы окончательно не испортить своим ребятам вечер, Непрядов отужинал вместе со всем экипажем. Подняв кружку с компотом, поздравил своих моряков с окончанием похода, а после дружного троекратного «ура» всем просто пожелал хорошего аппетита. Матросы догадывались, что происходит нечто неладное, и потому не обижались на своего командира.
Непрядов с теплотой и любовью глядел на своих подчинённых, сидевших за столом по обе руки от него. Ещё недавно они выглядели какими-то изголодавшимися оборванцами, похожими на потерпевших кораблекрушение пиратов. Теперь же это были исполненные собственного достоинства и гордости воины подплава, облачённые в отутюженную форму первого срока, в свежих голубых воротничках и в надраенных до блеска ботинках. Их юные лица всё так же неестественно бледны, со следами ещё не прошедшей усталости. Но сколько было огня в их глазах, нескрываемого восторга и чувства преданности своему командиру. Егор всегда понимал, что он значил для каждого из этих ребят. Они свято верили ему даже на краю бездны, и он всё-таки совершил нечто мыслимое и немыслимое, чтобы оправдать их надежды и укрепить их веру.
