— Вы добыли фотографию?
— Нет, но я знаю теперь, где она спрятана.
— А как вы это узнали?
— Она сама мне показала, как я и предсказывал.
— Я ничего не понимаю.
— А я не собираюсь делать из этого тайны, — сказал он, смеясь. — Все очень просто. Вы, наверно, догадались, что все эти зеваки на улице — мои сообщники. Я нанял их на вечер.
— Догадался.
— В руке у меня было немного красной краски. Когда началась свалка, я бросился вперед, упал, прижал руку к лицу и предстал в плачевном виде. Старый прием.
— Это я тоже понял.
— Они вносят меня в дом. Она вынуждена согласиться — что ей остается делать? Я попадаю в гостиную, в ту самую комнату, которая у меня на подозрении. Фотография где-то поблизости, либо в гостиной, либо в спальне — я и решил это выяснить. Меня укладывают на кушетку, я притворяюсь, что мне не хватает воздуха, они вынуждены открыть окно, и вы получаете возможность сделать свое дело.
— А чего вы этим добились?
— Очень многого. Когда в доме пожар, инстинкт заставляет женщину спасать то, что ей всего дороже. Замужняя женщина бросается к ребенку, незамужняя хватает шкатулку с драгоценностями. Мне было ясно, что для нашей леди нет ничего дороже фотографии. Она бросается спасать именно ее. Пожар был отлично разыгран. Дыма и крика было достаточно, тут бы и стальные нервы дрогнули. Она поступила именно так, как я ожидал. Фотография находится в тайнике, за выдвижной панелью, как раз над шнурком от звонка. Она мгновенно очутилась там и наполовину вытащила фотографию — я даже увидел краешек. Когда же я крикнул, что тревога ложная, она положила фотографию обратно, мельком взглянула на шашку и выбежала из комнаты. Больше я ее не видел».
Воистину умелая провокация является испытанным средством для выяснения правды. Пока человек спокоен, собран и полон решимости сохранить тайну, от него трудно добиться чего-либо. Но если умелыми действиями или словами вывести его из душевного равновесия, поставить в сложное положение, вынудить к непродуманным ответным поступкам, нужная информация сама выплывет наружу. Об этом писал в своем «Карманном оракуле» еще незабвенный Бальтасар Грасиан. Двести тринадцатый пункт его руководства начинающим интриганам так и называется: «Умело противоречить»:
«Лучший прием прощупать — не впутываясь самому, распутать другого. Превосходная отмычка, выпускающая из заточения чужие страсти, — притворное недоверие: рвотное для тайн, ключ к запретному сердцу. С особой тонкостью делаешь двойную пробу, чувств и мыслей. Нарочитым пренебрежением в ответ на загадочное словцо выманишь из глубин самые заветные тайны и, мягко ведя за узду, направишь их на язык — а там и в сети, расставленные твоим лукавым умыслом. Сдержанностью своей выведешь сдержанность другого из границ — тут-то и обнаружатся его желания, хотя прежде сердце его было непроницаемо. Притворное сомнение — наилучший ключик, с помощью коего любопытство раскроет все, что пожелает».
Другой способ проверить лояльность к себе какого-то человека — это заставить его активно действовать. Именно так проверял верность своих вассалов персидский правитель Хосров Парвез. Когда он видел в своем окружении двух придворных, связанных узами дружбы и симпатии, он сообщал одному из них вымышленные вещи о другом. Под большим секретом он говорил, что решил казнить его друга по подозрению в предательстве. Если после этого второй придворный ни в чем не изменял своего поведения, то было ясно, что тайна сохранена. Тогда подвергавшийся испытанию придворный награждался и возвышался. Чтобы закрыть вопрос с мнимым предательством, Хосров сообщал придворному, что подозрения в отношении его друга не подтвердились. Если же второй, ложно обвиняемый Хосровом, придворный резко изменял свое поведение, избегал встреч с царем, вел себя испуганно или тревожно, то становилось ясно, что он знает о мнимых планах царя в отношении его. В этом случае не выдержавший проверки придворный подвергался опале и вынужден был отправляться в ссылку.
А. Игнатенко, из книги которого «Как жить и властвовать» взят этот пример, пишет, что «для проверки приближенных Хосров использовал и женщин из собственного гарема. Они подсылались к подвергавшемуся испытанию приближенному, и если тот вступал с ними в любовную связь, презрев свои обязанности и позабыв о верности царю, то он подвергался позорному наказанию».
Для получения информации о каком-то лице возможно привлечение третьей стороны — задача состоит только в том, как этого «третьего» человека спровоцировать на сообщение интересующих сведений. В нижеприведенном анекдоте «ключиком» для выявления истины является сильное эмоциональное возбуждение в сочетании с заведомо ложным обвинением.
Американец и русский разговаривают про супружескую жизнь.
— Когда я уезжаю, — делится своим опытом американец, — я оставляю в спальне включенный магнитофон и видеокамеру. И когда я приезжаю, то узнаю, изменяла ли мне жена в мое отсутствие.
— А я, когда возвращаюсь из командировки, — говорит русский, — просто захожу к соседке и спрашиваю ее: «Ты почему мужу своему изменяешь, стерва?» Она в ответ: «Это я изменяю?
Что же тогда о твоей жене говорить?» И долго-долго рассказывает мне, кто, когда и сколько у моей жены бывает…
Выше мы разбирали библейскую историю с судом Соломона. Оказалось, что у иудейского царя было много подражателей, причем не менее талантливых. Выявление истины путем возбуждения в человеке его отрицательных качеств не без успеха применил старый раввин в рассказе В. Вересаева, который так и называется — «Суд Соломона». Я привожу его в сокращении.
В западном крае до недавнего времени еще существовали у нас патриархальные еврейские местечки, где раввин был для местного населения не только посредником между людьми и Богом, но был и судьею, и всеобщим советчиком. Во всех спорах и ссорах благочестивый еврей прибегал к его суду.
Поссорились две еврейки, жившие в одном доме: сушили на чердаке белье, у одной пропало несколько штук, она обвиняла в пропаже соседку, та в ответ стала обвинять ее. Крик, гвалт, никто ничего не мог разобрать. Женщины отправились к раввину.
Старик раввин внимательно выслушал обеих и сказал:
— Пойдите и принесите сюда каждая свое белье. Женщины принесли. Раввин объявил:
— Пусть это полежит у меня до утра, а утром придите, и мы попробуем разобраться, в чем тут дело.
Утром пришли женщины, пришло и много других евреев — всем интересно было поглядеть, как рассудит раввин это мудреное дело. Раввин сказал:
— Роза Соломоновна! Ревекка Моисеевна! Я знаю вас обеих как почтенных женщин и благочестивых евреек. Не может быть, чтобы которая-нибудь из вас пошла на воровство. Но, может быть, одна из вас по рассеянности сняла с веревки пару штук белья соседки.
Переберите еще раз каждая здесь, у нас на глазах, свою кучу и посмотрите, не попало ли в нее случайно чужое белье.
Роза Соломоновна гордо и уверенно стала разбирать свою кучу. Вынула простыню — и вдруг побледнела, потом покраснела и низко опустила голову.
— Это… Это не моя, — сказала она со стыдом.
— Вот… ка-а-ак! Не ваша? — торжествующе воскликнула Ревекка Моисеевна. — А какой вы делали скандал, как позорили честных людей!
Судья приказал:
— Смотрите дальше.
Красная от волнения и стыда, Роза Соломоновна еще отложила в сторону полотенце, мужскую сорочку и произнесла упавшим голосом:
— Это тоже не мое.
— Тоже не ваше? Господин раввин, вы сами теперь видите. Раввин бесстрастно прервал вторую женщину:
— Переберите теперь вы свою кучу и посмотрите, нет ли и у вас чужого белья.
— Извольте. Только я заранее ручаюсь: чужого белья у меня не найдете. Я не из таких, мне чужого не нужно, а оно бы мне жгло руки. Ну и конечно же! Вот. Ничего нет чужого. Все мое.
— Все только ваше?
— Только мое.
Судья обратился к первой женщине, горестно ждавшей позорного осуждения, и приказал:
— Переберите кучу вашей соседки и выберите из нее ваше белье. Все были в изумлении.
Первая женщина отобрала из кучи несколько штук и радостно сказала:
— Вот это мое. И это мое.
— Возьмите. Это вправду ваше.
Вторая женщина в негодовании завопила:
— Как ее?! Позвольте… Но судья строго сказал:
— В каждую кучу я ночью подложил по нескольку штук моего собственного белья. Роза Соломоновна даже не побоялась осуждения и честно созналась, что белье не ее. А вы, Ревекка Моисеевна, — если вы и мое белье объявили своим, то, значит, еще легче могли объявить своим и белье Розы Соломоновны.
Психология допросов
Мюллер:
— Признайтесь, Штирлиц, ведь вы еврей?
Штирлиц:
— Ну что вы, штурмбанн-фюрер, я русский!
