аренды с еврейскими жильцами». Возглавляемое им бюро Генеральной строительной инспекции Берлина завело соответствующие списки — и за следующие месяцы «освободило» около 18 тыс. квартир, депортировав примерно 75 тыс. жильцов. С началом войны, кстати, планы переустройства города были отложены на неизвестный срок, но выселение евреев продолжалось в том же темпе.
Министр: власть долга
Шпеер о себе
Самый короткий эпизод жизни Шпеера продлился с февраля 1942 года до апреля 1945-го, из-за него он и оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге — не из-за триумфальных же арок.
Экстренное решение принимали в экстренной ситуации — 8 февраля 1942 года в Мазурах потерпел катастрофу самолет, в котором находился министр вооружения Германии Фриц Тодт. Через несколько часов Гитлер передал министерство Альберту Шпееру.
В подчинении «главного строителя рейха» оказались все производство военной техники, боеприпасов, запасных частей, все поставки и распределение заказов оборонной промышленности, дорожное строительство и строительство наземных укреплений, контроль за производством электроэнергии и водоснабжением. Это было, по сути, все материальное обеспечение фронтов (поначалу только сухопутных, но постепенно в его ведение перешло и вооружение для люфтваффе и морских частей).
Для Шпеера это назначение — внезапность, каприз высшей власти. Позже он это так и описывает: как неисполнимый вызов, предназначенный на самом деле вовсе не ему.
На это арийский человек мог ответить только так, как ему велел долг: принять неподъемную задачу и сгинуть под ее тяжестью — или стать сверхчеловеком.
Работа Шпеера на посту министра вооружения — это работа унификатора. В производственных и управленческих процессах его интересовала прежде всего понятность схемы. Шпеер вычерчивал структуры своих министерских отделений и комиссий, как план здания. Целью его было сократить как можно больше всего трудоемкого и разного в пользу одинакового и повсеместно применимого — от разновидностей болтов и гаек до разновидностей принимаемых решений.
Правда, в отличие от архитектурных эскизов, Шпеер не закладывал в свои управленческие схемы и модели «руинную ценность» — они были хороши только при сравнительно регулярных обстоятельствах. Когда начал катастрофически сыпаться фронт, посыпалось и планирование Шпеера.
Если Шпеер-архитектор был в его собственном представлении заблудшим художником, то Шпеер-министр выглядит несгибаемым технократом: чувство долга при полном отсутствии интереса к реальной цене успеха, профессиональная безупречность в сочетании с политической и моральной слепотой. Слепая преданность делу была второй частью его нюрнбергского (и постнюрнбергского) алиби.
Историки о Шпеере
Успех правления Шпеера основывался не на том, что его технократизм доказал какую-то особенную эффективность, а на том, что у него были миллионы бесплатных и бесправных рабочих рук. Об условиях работы и выживании заключенных концлагерей никому не нужно было заботиться. Шпееру повезло: к началу Нюрнбергского процесса полной статистики смертности на принудительных работах в оборонной промышленности еще не было. И не были еще собраны доказательства того, что Шпеер не просто «использовал» труд неизвестно какими судьбами появившихся в его распоряжении заключенных, а буквально сгребал их с оккупированных территорий. Не было и полной документации из концлагеря Миттельбау-Дора, обслуживавшего ракетный полигон в Пеенемюнде, один из главных проектов Шпеера. В Миттельбау-Дора свозили людей на производство ракет V-2, больше похожее на конвейер для уничтожения (в общей сложности здесь умерли около 20 тыс. заключенных, а жертвами запусков V-2 стали 8 тыс. человек — это единственное в истории человечества оружие, производство которого привело к большему числу жертв, чем использование). В результате Шпеер даже смог поставить себе в заслугу улучшение условий жизни заключенных — там, где слишком частая смена рабочих рук была невыгодна, кормили лучше, а убивали и позволяли умереть не так безоглядно.
Обвиняемый: власть прозрения
Шпеер о себе
В зале Нюрнбергского трибунала Альберта Шпеера легко не заметить — на скамье подсудимых он, кажется, занимает меньше всех места. Будь то киносъемка допросов или фотографии, поймавшие его в столовой, Шпеер теряется на фоне стены и стола, на фоне прокурора, на фоне подельников. Хочется сказать «человечек», хотя ростом он был выше большинства из тех, кто сидел или стоял рядом с ним. Кроме того, он выглядит человеком без возраста — при том что среди обвиняемых он почти самый молодой: к началу Нюрнбергского процесса Шпееру 40 лет.
Но для следователей трибунала он фигура более чем заметная — в позитивном смысле. Шпеер ни от чего не отказывается, он дает ответы на все вопросы — или, по крайней мере, пытается дать. Он не отрицает очевидного, не жалуется на провалы в памяти, не впадает в истерику. Он глубоко потрясен, как может быть потрясен человек, обнаруживший, что его личное несовершенство стало частью непредставимого злодейства.
Нормальность, свернувшая на время на путь зла, — от имени этого образа, этой позы Шпеер произносит свое короткое последнее слово. Вернее, читает с листа, который держит дрожащими руками. Несмотря на то что речь написана заранее, он останавливается на небольшие паузы, как бы осмысляя всю значимость произошедшего и сказанного.
Он очень серьезен, взволнован, но собран — и смотрит на себя и на всю ситуацию суда слегка со стороны. Он говорит слова, свидетельствующие о тяжком осознании и потрясении — потрясении не от возможности собственной близкой смерти, а от немыслимости всего случившегося. В этих словах есть полное признание причастности ко всему произошедшему — но это особая причастность и особое осознание. Как будто бы Рип Ван Винкль очнулся от сна — а рядом гора трупов, и руки у него в крови. Боже мой, неужели это я натворил? Нет, конечно, не я один, мы все, но ведь и я в том числе? Его раскаяние не преувеличено — еще чуть-чуть, и оказалось бы фальшиво. Но Шпеер не фальшивит. Он транслирует морок.
Что это все было, эти 12 лет? Это непростительно и непостижимо. Вот я тут стою и пытаюсь разобраться в том, как это могло произойти. И что теперь делать — не со мной лично, со мной-то уж делайте что хотите, — но что теперь делать, чтобы избежать похожего ужаса в дальнейшем. И к концу уже никого не удивляет то, что этот подсудимый говорит не как причастный, а как учитель в классе, диктующий параграф из учебника истории: «…случившееся научит весь мир не только ненавидеть государственную диктатуру, но и бояться ее».
Историки о Шпеере
Неизвестно, сознательно или интуитивно Шпеер придумывал самого себя в Нюрнберге заново. Но если бы не придумал — не выжил бы.
И он, и его адвокат Ганс Флекснер очень хорошо понимали, где самые болезненные точки обвинения — то есть в каких случаях личное признание Шпеера станет для него смертным приговором. И, беря на себя ответственность за многое, он безоговорочно отрицал две вещи: что знал о тех
