Другая дама, очень стройная и гибкая в самой своей неподвижности, была так любовно укутана в многочисленные слои драгоценной кисеи, что это заставляло заподозрить под тканью полнейшую наготу. Только сверкали бледным золотом цепи, кольца и браслеты, отливали червонным золотом косы, выложенные на грудь, как на поднос, зелёным золотом — огромные глаза, что буквально сияли с нежно-смуглого лица, как лампады. Поверх причёски, если приглядеться, было брошено покрывало, похожее на тень самого себя — такое лёгкое и почти невидимое. Так, туман ближе к полудню. Совершенно нагое, вызывающе нагое лицо. Неподвижное и прекрасное вне времени.
— Я Нарджис, то есть «Способная преодолеть пламя», — сказала Тёмная приятным драматическим сопрано. — А это Баракат, «Озарённая», — говоря, она сделала жест, как бы подманивая более молодую женщину ближе. — В её обители всё имена стараются подобрать на сию литеру.
«Обитель? Прямо как у монахинь», — подумала Галина.
— Мы обе старшие в своих сестринствах, — продолжала Нарджис. — Я — среди женщин иллами, Баракат — у поклонниц Баали. И весьма желали бы теснее переведаться с рутенским сюрпризом. Бумаги — одно, а свои глаза и пальцы — другое. Выбирайся из пелёнок. Да, полностью. И оружие тоже клади.
Вот так. Не «просим тебя», не «будь так любезна», а сразу «валяй раздевайся догола». И ведь понимают, что самое главное мало кто из бойцов вывешивает поверх одёжек: оттого в такой последовательности и приказали. У Галины же помимо заветного нефрита на поясе и долгого ясеня у седла не так давно завелся метательный диск с зазубренным краем — благословение Орри. Летал он пока ещё недалеко, но сквозной рез на вкопанной в землю ветке делал отменный. Будто отполированный стеклом.
— Вы имеете право мне указывать? — ответила девушка. — Вы, по ходу, лекари или типа того?
Баракат, смеясь, кивнула: уяснила, мол, твой пиджин рашн во всех тонкостях. И отчего-то её улыбка примирила Галину с обстоятельством. Магия, однако.
— Ладно, покажусь вся без остатка. Но тогда может инья Нарджис открыть передо мной хотя бы лицо? В качестве встречного жеста, вы понимаете.
Галина демонстративно положила обе ладони на застёжку пояса и сняла его. Обмотала замшу вокруг басселарда и уложила на ковёр рядом с собой. Дамы переглянулись.
— Заложи за собой дверь, сэниа, и обойди по кругу окна — не подсматривает ли кто за мной, — сказала Нарджис. — Больно ловки иные мужи воровать.
«За мной — не за нами. Ни мне, ни красавице в тонких пеленах потрава не грозит. Отчего так?»
Галина прошлась по периметру залы, мельком отгибая и бросая назад то один, то другой кружевной занавес и нарочито перекатываясь с носка на пятку и обратно: Орихалхо показала, как должен ходить настоящий следопыт. Вот чудо: стёкла — стёкла! — в доме были цельные, хотя шли волной, мелкой рябью и пузырьками: доказывали своё происхождение с легендарного острова стеклодувов, стоящего посреди солёных вод. (Как его — Мурано? Интересно, найдётся ли в Вертдоме его аналог.) Ну а чтобы ни зрители снаружи, ни актёры внутри и подавно не увидели ничего, кроме смутных очертаний, поверх натурального узора был вытравлен ещё и искусственный — морозные пальмы, ребристые стволики. «Будто зима на дворе», — подумала девушка.
А потом она стала посередине и, не склоняя головы, начала высвобождаться из походного костюма, довольно-таки заскорузлого и пропотевшего насквозь. Одновременно с этим Нарджис отгибала с груди свой хиджаб, скатывала в гибкую трубку и, наконец, уложила на плечи, словно шаль.
Не так молода, навскидку лет сорока пяти, и почти нехороша собой: лицо круглое, брови толстые, нос с горбинкой, ноздри круглы, шея коротка, что ещё более подчёркивается массивным, серебряным с чернью ожерельем. Волосы, часто простроченные сединой, забраны в косу и сколоты в узел высоким костяным гребнем совершенно испанского вида. Впрочем, для такой дамы приятная внешность — излишество. Все черты и детали наряда должны неприкрыто выразить идею власти.
Галина сбросила всё с себя на пол. Распрямилась, глянула дерзко. «Гулять так гулять, ага». Узоры на полу стали совсем непонятны для прямого взгляда: не медальоны бухарского, не изысканная геометричность смирнского, не цветущий сад персидских ковров — трубы и спирали разбегающихся галактик, наполненных зародышами образов. Баракат приблизилась, обводя контуры нагого тела обеими руками и как бы вылепливая заново: чуть покатые плечи, груди, стоящие торчком, словно у малолетки, плоская талия, упругий зад, вполне пригодный для конского седла, длинные худые ноги с развитыми икрами и без желваков на той стороне, где колени норовят сомкнуться. Отвернув голову, произнесла высоким голоском нечто непонятное: явно для своей напарницы, ни для кого больше. Нарджис колыхнулась с места, но не подошла. Только очертила в воздухе, на уровне пупка, растянутый овал.
— Вы меня изучаете, будто смотрите в служанки Энунне, — сказала Галина, пытаясь слегка поддеть обеих.
— В сакердотесс Великой Матери ты не годишься, — серьёзно покачала головой Баракат.
— И в нохрийские монахини тоже, я думаю, — подхватила старшая из дам. — Вот второй женой в крепкую, добрую семью тебя примут, пожалуй. И то с опаской. Знаешь, почему? Ты вбираешь, но не излучаешь. Прядёшь основу, но не ткёшь по ней. Сплетаешь внутри своего чрева разные токи, словно пребывающая в тягости.
— Она же больна, матушка, — возразила Баракат. — И пытается защитить себя. Создать преграду.
— Ну конечно. Видела я эту её болезнь знаешь где? И все там же видели.
— Я что — больше не заразна? — спросила Галина, пытаясь одолеть предательскую дрожь в голосе.
Обе дамы усмехнулись: Баракат — по-доброму, Нарджис — с известной долей яда.
— Да нет, что есть, то уж есть, — сказала последняя. — Как и шрамы: никуда не делось, но вроде бы и не растёт. Даже рассосаться и побледнеть пробует. Вот ты собирала вертские листья, корни и травы для продажи на той стороне? Они не камни и парча, они лёгкие. Нет, я так понимаю: зато другие рутенцы додумались. Видишь ли, наши мази и настойки многое лечат, пока в самом Верте. В Рутене слабеют вчетверо, если не больше. Мы тут в Сконде расстарались, заказали похожее сырьё для снадобий в земле самого Большого Брата. Из очень хороших мест: Алтай там, Байкал, Чили, Галапагосские острова.
— И что?
— Да ничего. Работают немногим лучше своего забугорного. Видишь ли, все, что у вас растёт и цветёт, потеряло давнюю силу, да и земля у вас никакая. А у нас тут по-прежнему заповедное место. И воздух, и почва, и то, что на ней произрастает. Так что пока тебя не прогнали из Вертдома, лечись хорошенько, авось долго протянешь. Облачайся назад.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
