на неподвижный огонек сигареты. Светляки носились вокруг, блестящие и юркие. Их личинки, подумал он, пожирают живых улиток. Объективная жестокость: светляки, косатки. Миллионы веков почти ничего не изменили.
– Вывод там. – Он кивнул на темную громаду башни, осознавая, что Маркович его не видит. – Нарисован на стене.
– Значит, вы не сожалеете о том, что со мной сделали?
Фольк почувствовал раздражение.
– Я ничего вам не сделал, – ответил он холодно. – Мне не о чем сожалеть. Я думал, вы это поняли.
– Крылья бабочки ни в чем не виноваты, верно?.. Никто ни в чем не виноват?
– Наоборот. Виноваты мы все. И вы, и я сам. Ваша жена и ваш сын. Все мы – чудовище, которое переставляет фигурки на шахматной доске.
Снова настала тишина. Внезапно Маркович тихо засмеялся. На сей раз это не было шорохом волн, набегающих на прибрежные камни.
– Сумасшедшие кроты, – произнес Маркович.
– Точно. – Фольк тоже улыбнулся краешком рта. – Вы тогда удачно выразились… Чем больше очевидности, тем меньше смысла.
– Значит, выхода нет?
– Есть утешение. Пленник бежит по дороге, в него стреляют, а он думает, что свободен… Вы понимаете, что я хочу сказать?
– Кажется, понимаю.
– Иногда хватает небольшого усилия, чтобы понять смысл происходящего. Смутно различить загадочную криптограмму… В некотором смысле трагедия утешительнее фарса, не так ли?.. Время притупляет боль. К счастью, всего этого достаточно, чтобы кое-как жить дальше. А если еще кое-что добавить, можно неплохо провести остаток жизни.
– Например?
– Есть мудрость, слава, культура… Смех… И все такое прочее.
– Сломанные бритвы?
– Да, и они тоже.
Огонек сигареты вспыхнул ярче.
– А любовь?
– Любовь тоже неплохое средство.
– Даже если она иссякнет или погибнет, как все остальное?
– Даже в этом случае.
Огонек сигареты вспыхнул трижды, прежде чем Маркович снова заговорил.
– Думаю, теперь я вас понимаю, сеньор Фольк.
На востоке, где остров Повешенных темной грядой уходил к горизонту, яснее обозначилась светлая полоска, ярко выделяющаяся на все еще темном фоне воды и неба. Фольк начал замерзать. Он машинально коснулся рукоятки ножа, спрятанного за поясом на спине.
– Пора прощаться, – сказал он тихо.
Казалось, Маркович его не расслышал. Он погасил сигарету и прикурил другую. Огонек зажигалки осветил его изможденное лицо. Запавшие щеки, глубокие тени под глазами за стеклами очков.
– Зачем вы сфотографировали ту мертвую женщину?
Услышав вопрос, Фольк вновь почувствовал раздражение. Холодный гнев пробежал по его венам, словно выброшенный в кровь внезапным сокращением сердца. Маркович задавал этот вопрос уже не в первый раз.
– Это не ваше дело.
Казалось, Маркович задумался.
– В некотором смысле меня это касается тоже, – заключил он. – Подумайте хорошенько и, возможно, вы со мной согласитесь.
Фольк молчал. Быть может, сказал он себе, ты действительно прав.
– Это было неожиданно, – продолжал Маркович. – Я шел с товарищами по дороге, мы услышали взрыв, и один из нас пошел посмотреть, что случилось. Но место было слишком открытым, и наш командир приказал двигаться дальше. Там мертвая женщина, сказал кто-то. И тогда я узнал вас обоих. Вы сняли меня три дня назад, когда мы бежали из Петровцев… Мертвую женщину я не разглядел, но был уверен, что она – та самая. А когда мы поравнялись, я увидел, что вы подняли камеру и сделали снимок.
Настала тишина, огонек сигареты вспыхнул ярче. Фольк смотрел на красную точку, похожую на множество других красных точек, блестящих, чуть темнее, которые покрывали тело неподвижной, необычайно бледной Ольвидо – кожа казалась белой, словно не хватало экспозиции, – лежавшей лицом вниз в придорожном кювете: правая рука на животе возле камеры, левая согнута, часы на запястье, открытая ладонь касается лица, в мочке уха блестит золотой шарик сережки, из-под него вытекает тоненькая красная ниточка; испачкав косу, ниточка бежит по щеке, губам, шее, обегает полуприкрытые глаза, пристально глядящие в траву, на комья взрытой земли, возле которых все шире растекается лужа крови. Фольк стоял перед ней на коленях, на шее висела камера. Его оглушил взрыв мины, а рубашка и джинсы лежащей перед ним женщины там, где ее тело соприкасалось с землей, набухали темной кровью. Он старался найти отверстие, откуда вытекала кровь, чтобы зажать его, затем ощупал неподвижную шею, тщетно отыскивая пульс.
– Вы ее любили? – спросил Маркович.
Фольк смотрел на восток. С моря не доносилось ни малейшего дуновения ветерка. Светлая полоска стала шире: цвет неба менялся, становясь голубовато-серым, звезды на востоке бледнели и гасли.
– Может быть, вы сделали ту фотографию просто по привычке?
Фольк молчал. Перед его глазами в красном свете фотолаборатории проступали контуры и тени – медленно, словно обозначившаяся вдали полоска на горизонте. Как темен дом, где ты теперь живешь, вспомнил он. Он навел объектив на мертвую Ольвидо; сначала изображение немного расплывалось, затем становилось резче – по мере того как он крутил колесико фокуса, переводя его от бесконечности до 1,6 метра. Изображение в видоискателе было цветным; но самым сильным воспоминанием, которое хранила память Фолька, воспоминанием, заслонившим все остальные, – ту единственную фотографию он уничтожил, а негатив покоился неведомо где, погребенный под километрами отснятой пленки, – стали пятнышки разнообразных оттенков серого, медленно проступавшие на фотобумаге под воздействием препаратов. Шарик золотой сережки, вдетой в ушную мочку, появился последним.
– Я видел мину, – сказал он.
Он все еще смотрел на серо-голубую линию на горизонте. Когда он наконец повернулся, свет фар ясно высветил из темноты силуэт Марковича.
– Вы хотите сказать, – спросил тот, – что видели мину раньше, чем она на нее наступила?
– Лучше сказать, я ее почувствовал.
– И вы ничего ей не сказали?
– Я медлил три секунды. Всего три. Она уходила, понимаете? Уходила от меня. И вдруг мне захотелось узнать, до какой степени… От меня не зависело, как именно она уйдет. Возможно, во всем виновата математика.
Маркович слушал не шелохнувшись. Если бы не огонек его сигареты и не освещавшие его время от времени вспышки фар, Фольк мог бы подумать, что он исчез.
– Она сделала два шага вперед, – продолжал Фольк. – Только два шага. Хотела сфотографировать какой-то предмет на земле. Школьную тетрадку… Я заметил, что возле кювета трава не примята. Никто по ней не ходил.
Маркович понимающе щелкнул языком. Он мог бы многое рассказать о непримятой траве.
– Да, – пробормотал он. – На такую траву наступать нельзя.
– Именно это пришло мне в голову… Но она… Она могла остаться там, где была. Понимаете?
Казалось, собеседник отлично его понимает.
– Но она пошла дальше, – подсказал он.
– Да, пошла дальше, – подтвердил Фольк. – В точности как фигурка на шахматной доске. А потом она сделала еще один шаг, на этот раз чуть левее.
