об этом и есть показатель достойного родителя, но это явно больше, чем я могла бы сказать о своих родителях. И я точно знаю, что есть другие родители, которым было бы всё равно или которые поступили бы ещё хуже.
— Тогда я хочу ванильный молочный коктейль.
Майлз изо всех сил старается вывернуться из-под меня.
— Прекрасно. Что-нибудь ещё?
Я поворачиваюсь, затем сажусь, прижавшись спиной к изголовью.
— Картошка фри была бы кстати.
— Хорошо.
— И суши.
— Тебе нельзя сырую рыбу.
Верно.
— Тогда картошку фри и молочный коктейль.
— Сейчас вернусь, дорогая, — говорит Майлз и направляется к двери.
Пока я жду возвращения Майлза, поскольку готовка займет какое-то время, я думаю о том, чтобы попытаться уснуть. Но это кажется невозможным из-за окружающей меня темноты. Поэтому вместо этого встаю с кровати и иду через коридор.
Я медленно открываю дверь в свою художественную студию и заглядываю внутрь. Я ещё не была там, не говоря уже о том, чтобы взять в руки одну из кистей, красок или что-нибудь ещё из того, что купил для меня Майлз. В этой комнате есть всё, чего могло бы пожелать моё сердце. Всё, от чего любители искусства сошли бы с ума, увидев это. Я влюблена в эту комнату, но она пугает меня.
Здесь всё вычурно, если не считать сушилки в углу, которую Майлз поставил туда вчера утром, чтобы высушить несколько дополнительных одеял.
В последний раз я брала в руки кисть, когда Майлз водил меня рисовать керамику. С тех пор, должно быть, прошло не меньше года. Сейчас каждый рисунок, который я делаю, выполнен в цифровом формате, и обычно это просто наброски персонажей из книг или моя глупая интерпретация телевизионного персонажа из комиксов.
Я не осознала, как зашла в комнату и села у мольберта, уставившись на единственный чистый холст, на котором уже можно рисовать.
Я смотрю на белый холст, наклонив голову, как будто под таким углом холст станет менее белым.
— Что я делаю? — шепчу я сама себе. Положив руку на живот, я немного наклоняюсь вперед, чтобы дотянуться до одной из палитр с красками. Я осматриваю её, изучая каждый дюйм деревянной палитры. Ей не хватает цвета. Та, что была у меня в шестнадцать, была настолько изношена, что я почти не видела белого пластика. У меня была привычка: никогда не чистить свои палитры.
Дело дошло до того, что, когда я начала рисовать на своем столе, он весь был покрыт акрилом. Я не нарочно наносила краску на его поверхность, это происходило случайно. Так что спустя время он весь был в мазках кистью. И мне нравилось, что мой стол выглядел как палитра. Хотя мои родители терпеть не могли это.
То же самое и со стенами.
Мне всегда нравились цвета и некоторая неряшливость моих принадлежностей для рисования. Это означало, что они привыкли. В этом проявлялась страсть, даже если это пустяк. И мне это безумно это понравилось.
Поэтому я чувствую себя странно, видя здесь всё кристально чистым и незаполненным. У меня возникает желание разбрызгать краску по всей комнате.
Я беру один из тюбиков масляной краски, верчу его в руке. Даже когда я много рисовала, то почти не пользовалась масляными красками. Я всегда предпочитала акриловые краски, потому что они быстрее высыхают.
О, что бы я отдала, лишь бы снова обрести свою страсть к живописи!
Хотя бы на один последний раз.
ГЛАВА 43
«Мы проходим через всё это не первый раз» — 3:00 AM by Finding Hope
Майлз
Я наблюдаю, как Эмори проводит кистью по холсту. Это выглядит почти грациозно.
Я никогда не видел, чтобы кто-то рисовал с таким спокойствием, с такой элегантностью, но в то же время чертовски неряшливо.
Эмори рисует уже довольно давно, и, честно говоря, я даже не помню, насколько долго стоял, наблюдая за моей женой. Она сидит ко мне спиной, так что она не заметила меня. Но я бы в любом случае остался. Мне нравится наблюдать за ней. Думаю, мне всегда это нравилось.
Когда мы были подростками, я любил наблюдать за тем, как она рисует. Мы ходили к ней домой, и пока я делал домашнее задание по математике, она рисовала. Она всегда плохо разбиралась в математике, поэтому я делал домашнее задание за нас обоих. Её задания были легче, потому что она была младше на класс.
Уверен, Эмори всегда думала, что мне безумно скучно, когда я рано заканчивал нашу домашнюю работу и просто наблюдал за ней. Мне нравилось смотреть на неё во время рисования. Мне нравилось, как её брови изгибались вверх или вниз, как её язык высовывался изо рта, когда она была погружена в свои мысли.
Я рад видеть, что она до сих пор неаккуратный художник. Это отчасти наполняет мое сердце радостью.
— Ты же знаешь, что я чувствую запах жареной картошки, верно? — хихикает Эмори, поворачиваясь. Ее рубашка покрыта краской, так же, как и руки. Несколько цветных пятен также можно найти на её лице.
Боже, она такая красивая, и я ненавижу это.
— Да, извини, я был… занят.
На её губах расцветает улыбка.
— Занят наблюдениями за мной.
— Как всегда, — я подхожу к своей жене. — Думаю, ты больше не хочешь картошку фри. Холодная картошка фри — это отвратительно.
— Хорошо, что у меня остался мой коктейль, — она берет молочный коктейль из моих рук. На удивление, мороженое ещё не растаяло. Эмори игнорирует металлическую соломинку и просто начинает пить через край, пока я ставлю холодную картошку фри на один из столов в этой комнате.
— Ты все ещё делаешь это лицо, — говорю ей, когда поворачиваюсь к ней спиной.
— Какое лицо?
— Лицо, которое говорит, что ты понятия не имеешь, что делаешь, но всё же довольна результатом, — я поворачиваюсь, сокращая расстояние между нами. Я смотрю на неё сверху вниз, поднося руку к её лицу, чтобы стереть красную краску с щеки. На самом деле это не помогло, но я всё равно пробую еще раз.
Впервые за долгое время я вижу, как Эмори краснеет. Румянец не от смущения. Она избегает моего взгляда, в то время как её щеки пылают все больше и больше. Я не думал, что когда-нибудь снова произведу на нее такой эффект.
— Я думаю, некоторые вещи никогда не меняются, — её голос остается мягким, когда она говорит, только на этот раз немного обиженно. А потом она вскидывает на меня свой взгляд, и пространство между нами наполняется невыносимым
