Но вдруг…
В середине дня пошел дождь. Сначала он был мелкий, как мокрый туман. На исходе дня он усилился. Тяжелый шерстяной плащ Аспасии промок и потяжелел. Дорогу развезло.
Она не повернула назад. В Кельне у нее не было дел, которые не могли бы сделать другие. Никто в ней не нуждался. Может быть, бедный разграбленный Аахен будет к ней добрее.
Что-то у нее творилось с головой. Это не лихорадка, она давно прошла, дело было в другом. Она вновь чувствовала себя так же, как после смерти Деметрия. Не то чтобы ей хотелось умереть, ей просто не хотелось жить. Если бы она могла оказаться где-то в другом месте и стать кем-то совсем другим. О, если бы она могла убежать от себя самой…
Дорожные тяготы были расплатой за ее бегство — за ее отречение, как назвал бы это разум. Она оставила у начальника караула письмо, наказав передать его не раньше полудня. Теперь Феофано уже знает, где она. Но посылать в погоню уже поздно.
Благословен дождь. Он задержит всякого, кто последует за ней; и он разогнал всех придорожных хищников, четвероногих и двуногих, по их норам. Они не встретили никого, кроме насквозь промокшего и дрожащего богомольца, медленно ползшего на коленях, видимо, исполняя обет, в королевский город, и повозки с труппой бродячих актеров, интересовавшихся, в Кельне ли еще императрица. Они ехали из Аахена и сказали, что после того, как франки основательно разграбили его, императорская армия забрала для своих нужд то немногое, что еще оставалось.
— Когда он вернется, ему придется заняться восстановлением города, — сказала женщина, бывшая, по-видимому, главной, и хлестнула облезлую лошаденку. Та прижала уши и затрусила в сторону Кельна.
После этой встречи Аспасия прибавила ходу, к неудовольствию ее мула. Аспасия пообещала ему сухую подстилку, сладкий ячмень и сена сколько влезет, когда они, наконец, прибудут. Он недоверчиво покачал длинным ухом. Аспасия, извиняясь, похлопала его по шее и плотнее закуталась в мокрый плащ.
Они добрались до Аахена, когда день уже угасал. Мул поспешал, опустив голову, уши его повисли от усталости, но, наверное, он помнил об обещаниях Аспасии. Конь едва поспевал за ним. Всадники вымокли до нитки и тряслись от холода. Аспасия знала, что у нее такие же синие губы, как у Хайнриха.
У ворот стояла стража. Сломанные ворота были подлатаны. Наверно, это сделали люди Оттона, прежде чем ушли на войну. В городе пахло холодным дымом. Двери в домах были высажены, ограды поломаны. Там и сям на фоне неба торчали скелеты сгоревших домов.
Хайнрих тронул Аспасию за руку.
— Смотри, госпожа, — сказал он. — Взгляни сюда. — Голос его звучал хрипло не только от сырости.
Аспасия посмотрела, куда он указывал. Купол часовни был нетронут, и орел на нем, простирая крылья, гневно глядел вдаль, поверх своего разрушенного города.
Глядел на запад, на королевство франков.
Это сделали для издевки люди Лотара, прежде чем вернуться во Францию.
— Его величество обещал повернуть его обратно, когда вернется, — объяснил ей служитель во дворце, приветствуя Аспасию с некоторым удивлением. — Так обещал его величество. А ее величество собирается приехать, если она послала тебя, госпожа, вперед?
— Пока еще нет, — ответила Аспасия.
Франки побывали во дворце — она была уверена, что они бросились туда прежде всего, — но похоже, что им помешали, и они не успели полностью разграбить покои королевы. Драпировки были оборваны, многие вообще исчезли, ковры изгажены кровью, грязью и кое-чем похуже, прекрасные шелка Феофано похищены. Но свой сундук Аспасия нашла нетронутым, только на крышке появился след от удара топором. Все ее наряды были целы, сухие, неповрежденные и благоухающие травами.
Она выбрала самый красивый свой наряд для пира с защитниками города, который был на другой день после ее приезда: любимое багряное платье, покрывало с каймой из золотых орлов, тяжелое золотое ожерелье, которое было спрятано на самом дне сундука, под старыми платьями. Она выглядела, пожалуй, слишком роскошно для не слишком роскошного пира, в котором участвовала. По приказу императора в город подвозили продовольствие, но было не до лакомств, хватило бы необходимого. Вино было скверное. Аспасия решила проверить, не осталось ли чего в дворцовых погребах.
Она вовсе не собиралась принимать на себя управление городом, но ее высокое положение было всем здесь известно, и просто невозможно было объяснить, что она прибыла сюда не как посланница императрицы, а как трусливая беглянка. Все посчитали, что она приехала одна и так запросто лишь от избытка скромности.
Она вздыхала про себя. Ну не насмешка ли судьбы? Исмаила в Аахене, конечно, не было. Он ушел с войском. Вокруг было все то же, от чего она бежала. А если бежать и отсюда, то куда? Она не была еще настолько безумна, чтобы последовать за императором.
Она изобразила любезную улыбку.
— Мы, конечно, сообщим ее величеству о том, что вы сумели сделать здесь, — сказала она, — и она приедет, как только сможет.
Это всех удовлетворило. Все испытали облегчение, потому что королевская власть не забыла о них, хотя им уже казалось, что их все покинули.
Первое, что распорядилась сделать Аспасия, раз уж ей пришлось заниматься делами города, было вернуть орла в правильное положение. Она не считала, что вторгается в дела Оттона. Ее задела за живое издевка франков; гордость византийки не желала мириться с этим оскорблением. Она послала наверх бесстрашных верхолазов, которые, то ругаясь, то призывая Бога, повернули огромную золоченую птицу, чтобы она вновь смотрела на восток. Ее надежно закрепили железными скобами, чтобы никакому коронованному шутнику было не под силу повернуть ее, если такое и придет ему в голову.
Аспасия вела себя очень осмотрительно. Она послала в Кельн точное и подробное сообщение обо всех отданных ею приказах и обо всех предпринятых шагах. «Я вынуждена платить за все лишь обещаниями, что ваше величество возместит затраты, поскольку городская казна похищена врагами», — писала она.
Конечно, это была дерзость. Если подумать, то Феофано могла послать за ней и приказать заковать ее в цепи за самоволие.
Но в ответ на послание Аспасии прибыло не письмо и не приказ, а сама императрица.
Императорский кортеж показался бы великолепным тем, кто не знал, каков он был до того, как им пришлось бежать в Кельн. Феофано ехала в носилках, присланных из Аахена, с раздвинутыми занавесками, прикрывшись вуалью. Люди, стоявшие на улицах, приветствовали ее, а она склоняла свою царственную голову и благословляла их, пока ее носилки, покачиваясь, плыли из одной улицы в другую.
