«Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, и страждущих, как и сами находились в теле».
Евр. 13:3
Приближалась весна 1941 года. Где-то на юге повеяло теплом, а седой, заснеженный Урал еще спал глубоким зимним сном. Стояли морозы, были вьюги, весной еще не пахло.
Неожиданно в Капкалке все встревожилось, зашумело, заговорило. Заключенные узнали, что предстоит большой этап. Работники охраны и начальство колонии держали все в секрете, но десятники и руководители леспромхоза, дружески относясь к людям, лишенным свободы, сообщили им, что большинству предстоит отправка. Этап, переезд для заключенных — каждый раз самое тяжелое. И не только потому, что можно попасть из огня да в полымя. Лесозаготовки — это, безусловно, тяжелая, трудоемкая работа, но есть еще тяжелее и потруднее. Это рудники, шахты. Да и сам этап, если он дальний, например, на Север, в Заполярный круг, может унести все здоровье.
Скоро, однако, все выяснилось, и заключенные облегченно вздохнули. Оказывается, их направляли, как это предполагалось и раньше, в один из соседних леспромхозов, где была сплавная река. В ту часть заключенных, которая отправлялась для формирования новой колонии, был включен и Лева
На душе у него было совершенно спокойно. Он знал и твердо верил, что без воли Отца Небесного и волос с головы не упадет. И Отец усмотрел для него нечто лучшее 'в этом суровом, тернистом пути заключения.
Людей выкликнули по формулярам, поместили в отдельный барак, произвели санобработку. Это была очередная баня со стрижкой всех волосистых мест на теле. Это делалось для того, чтобы предупредить вшивость и более легкого отыскания заключенного в случае побега. Произвели обыск каждого, вывели за зону, выстроили рядами, вещи сложили на подводы. Этап, окруженный охраной в черных полушубках, вооруженной винтовками, двинулся в путь.
Идти было очень тяжело. Дорога была узкая, полузанесенная снегом. Кругом высились сосновые, березовые леса, и конвой, опасаясь побегов, все время грозно покрикивал. Ноги в валенках вязли в снегу, заключенные потели, выбивались из сил, но шли, шли, шли…
«Вот сейчас, — думал Лева, — мои друзья студенты, студентки кончают второй семестр первого курса мединститута, сдают экзамены. А может быть, учеба в самом разгаре. А я вот отвержен, выброшен за борт жизни, разлучен с женой, с семьей, изолирован от общества, как якобы злостный преступник. И за что? За то, что, следуя учению Христа, не захотел учиться проливать человеческую кровь, произносить клятву. Не Христос ли сказал: «Не клянитесь вовсе».
О, когда же придет день, о котором предвозвестил пророк Исайя: «Перекуют мечи свои на орала, и копья свои на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать…»
Но так же как в горах Урала не веяло весной, так и на земном шаре не веяло миром. Заключенные через КВЧ получали газеты и знали, что творится на белом свете, Гитлер все более и более разжигал пламя войны, кровопролитие и смерть охватывали многие народы.
… Измученные, поздней ночью заключенные добрались до Куезов — это был леспромхоз, подготовленный к большому лесоповалу. Там были бараки для заключенных, как обычно огражденные проволокой; вблизи — бараки для охраны и работников леспромхоза.
Кругом на сотни километров стояли занесенные снегом деревья, девственные уральские леса.
Леве под медсанчасть выделили отдельный небольшой барак, В амбулатории была маленькая комнатка, отгороженная досками. В ней начальник колонии разрешил жить Леве.
Это было чудесно. Иметь свой уголок, после работы сидеть за столиком и заниматься у окна, выходившего во двор колонии. Лева благодарил Всемогущего Бога. Он сразу же написал письма домой — жене, матери — о перемене адреса и просил немедленно выслать посылку с медицинскими книгами, медицинским инструментарием, который был у него дома. Оборудование медсанчасти было очень убого, Лева же горел желанием, чтобы у него были и инструменты и медикаменты. Помимо этого, он очень просил прислать ему два тома стихотворений Н.А.Некрасова.
Все это Лева вскоре получил.
В образовавшуюся новую колонию приехала начальница санчасти Белорецких лагерей, молодая, одетая по-военному, видимо фельдшер. Она быстрыми шагами вошла в амбулаторию и, обращаясь к Леве спросила:
— Где здесь фельдшер?
— Это я, — ответил Лева.
— Не шутите, — сказала начальница. — Тут должен быть какой-то старик.
— Нет, я фельдшер, — подтвердил Лева.
Начальница разделась, села и, недоуменно глядя на Леву, сказала:
— Мне говорили, что здесь фельдшер какой-то верующий фанатик. Я и вообразила старика с большой бородой. А вы? Неужели же вы на самом деле верите в Бога?
— Да, верю, — спокойно сказал Лева и, улыбнувшись, добавил: — Верю в Христа Спасителя и учился в Уфимском мединституте и оттуда попал сюда.
— Да что вы, с ума сошли? Вот диво-то какое! Начальница отнеслась к Леве очень участливо и, слушая его историю, все качала головой, будучи уверенной, что он ни за что ни про что сгубил себя.
Бедная, она никак не могла представить, что есть Бог — Творец неба и земли, Отец всех людей, и что Евангелие и все то, что в нем сокрыто, — есть самые великие драгоценности, которые когда-либо знал человек. Все это казалось ей чрезвычайно странным, чем-то древним, давно отжившим, наподобие сказок о бабе-яге или лешем в лесу. Но она видела, что Лева жил своей верой, чем-то необыкновенным, и это поражало ее.
Начальница пробыла несколько дней, проверила работу медсанчасти, произвела отбор инвалидов, дала Леве целый ряд инструкций, форм отчетности и уехала.
С обувью — валенками — в колонии было плохо, и инвалидам поручили плести лапти. Благодаря лаптям инвалиды неплохо питались.
В целом питание в колонии было неплохое. Те, кто работал в лесу, а особенно те, кто выполнял норму, получали достаточно хлеба. Кроме того, нужно отметить, что начальство, создавая новую колонию, постаралось не брать в нее «урков» и воришек. Заключенные, в основном, были трудящиеся, осужденные за бытовые преступления. Лева питался из пайка ИТР и был вполне сыт. Сахар он не любил и ежемесячный паек стал складывать в рюкзак, висевший в его комнате.
Маруся писала, что у них весна, тепло. С Урала же зима, казалось не хотела уходить. И Лева писал своей подруге:
«Еще вчера ласкало солнце, пели громко петухи и щебет птичек на березе был так приятен. Ты говорила: «Еще немного, придет весна, и на окно букет цветов поставлю я. Сегодня первое апреля, а небо черно, непроглядно, с утра метет, несет, взвивается… Все ударило в окно. Все сыплет, сыплет мертвый белый снег. Верь, бацилла Коха не тронет. Впереди — май. Ты ждешь весны, ты ждешь любви. Жди!»
Сердце Левы всегда было наполнено великой надеждой, что как непогода в природе, так и непогода в сердце человека должна кончиться. Придут ясные дни…
Весна приходит на Урал неожиданно, быстро, бурно. Сразу потеплело, необыкновенно быстро стал таять снег, откуда-то прилетели птицы, набухли, распустились почки, забелела, заблагоухала черемуха, и на зеленом ковре под деревьями появилось много ярких всевозможных цветов.
Лева любил весну, но теперь она словно захватила его. Кругом все зеленело, пело. В окна стационара, амбулатории смотрел оживший лес. И в эти дни, в свободные минуты, он с восхищением учил наизусть чудные некрасовские строки о весне:
«Идет-гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум…»
И еще:
«Я наслушался шума иного…
Оглушенный, подавленный им,
Мать-природа! Иду к тебе снова
Со всегдашним желаньем моим —
Заглуши эту музыку злобы!
Чтоб душа ощутила покой
И прозревшее око могло бы
Насладиться твоей красотой».
И зимой приходилось Леве выходить на лесозаготовки, проверять технику безопасности. Теперь же, весною, прогулки под охраной конвоя на лесоразработки были для него наслаждением. О, как пахли травы! Какой аромат исходил от свежесрубленного леса! Вся природа жила и славила своего Творца. Лишь только человек шел путем насилия и злобы…
Однажды к Леве в амбулаторию пришел молодой охранник:
— Слушай, доктор, я видел про вас какой-то странный сон.
Какой же?
— А вот приснилось мне, что захожу я в вашу комнату, и будто вы стоите на коленях и молитесь Богу.
— А когда вы этот сон видели? — спросил Лева.
— К утру приснилось мне, — ответил, улыбаясь, охранник.
— Значит, сон правильный, — сказал Лева. — Я и утром и вечером всегда молюсь Богу.
— Да неужели вы верующий?
— Да, и я удивляюсь, как могут люди искренно быть неверующими. Ведь когда зрячие говорят слепым, что есть свет, солнце, дивные краски цветов, то слепые, хотя и не видят этого, слушая зрячих, все же думают: наверное, все это есть, а не выдумка. Так и человек неверующий, хотя он и не видит то, что видит верующий, но искренно отрицать это не может.
