никогда не наказывал. Зато помню, как нас наказала однажды старшая сноха Анастасия: мы часто обижали девочку Клавдию, она была одна девочка в семье, её все лелеяли, ласкали – и вот она заплакала с печки. Анастасия взяла полотенце, скрутила его, залезла на печь и стала хлестать этим полотенцем всех без разбора – всех, кроме Клавдии. При этом моя мать пьёт чай из блюдца и на наш визг даже головы не поворачивает. Вторая сноха Вера тоже не обращает внимания, хотя в числе тех, кому попало, были два её сына.
Мне, конечно, не было больно, зато очень обидно; на мою обиду никто внимания не обращал.
Ясно помню ещё один случай.
Нас привели в школу, в первый класс. В школе нашей три класса одновременно (младший, средний, старший) учил один учитель Анатолий Николаевич, причём все три класса, человек восемьдесят, сидели в одном большом помещении. Вот прошли мы буквы, дошли до последних: Ш, Щ, и при самостоятельном чтении, как только мне попадаются эти самые разнесчастные буквы, между зубов у меня получается слабый свист.
– Кто свистит? – строго спрашивает учитель.
Все молчат. Урок возобновляется, и снова у меня свист. Тут Анатолий Николаевич уже отыскивает меня и приказывает идти домой за матерью-отцом.
Всю жизнь помнил и буду помнить, как я еле живой от страха и стыда шёл вдоль села с ранцем за плечами к дому, думая, что весь народ только на меня и смотрит. Пришёл домой. Что я говорил родителям – не помню, зато хорошо запомнил, как меня поставили за дверь, где висела одежда, и кто бы ни входил в дом, свои или чужие, – всем говорили: «Посмотрите на него, выгнали из школы!».
Это было величайшее мученье – страдать, будучи невиновным…
Первой надо мной сжалилась моя сестра Аня. Она меня освободила от пытки, пошла в школу и объяснилась. Всё встало на место.
Учился я очень хорошо и прилежно, хотя было тяжёлое и бурное время, 1919 год. Страшный голод. Ему предшествовала Октябрьская революция – осень семнадцатого, мне тогда было шесть лет; хорошо помню, что по селу проходили люди, много людей, с красными флагами, пели «Варшавянку», «Смело, товарищи, в ногу…» и «Вы жертвою пали…». События мне объясняла сестра; я, правда, ничего не понял тогда. Помню ещё делёж товаров из магазина Папулиных (вернее сказать, грабёж). Мне тогда, помню, досталась огромная сковорода, я её до дома еле донёс; мать меня за неё отругала и велела нести обратно, но я не понёс, и сковорода эта долго у нас валялась, напоминая о грабеже, о «товарищах», как с насмешкой называл дед большевиков: «Дожили товарищи: нет соли, спичек, ничего нет…».
Вернусь к первому году моего школьного учения. Весна, 1920 год. Уже сошёл снег, речка вскрылась и начала выходить из берегов, и, идя в школу, надо было делать большой крюк (почему и запомнилось). Школа располагалась на отшибе, она была типовая, церковно-приходская, выстроена напротив старообрядческой церкви.
В один из дней в апреле этого года, в самую распутицу, над селом неожиданно раздался колокольный звон, набат. Все ученики сразу же выбежали из школы.
Я увидел идущие по улице подводы, сани, запряжённые лошадьми, а на этих санях стояли гробы, обитые красным кумачом. Гробов было семь. Их сняли с саней и поставили в ряд возле церкви.
Как я узнал из рассказов, восемь человек коммунистов из нашего села отправились в соседнее, километров за пятнадцать, на хлебозаготовку. Возглавлял их один из наших учителей, Андрей Андреевич.
В том селе против новой власти был заговор; как только раздался набат, весь народ сбежался на площадь к амбарам, где хранилось конфискованное зерно. Подобный случай описан у Шолохова, но я передаю события со слов очевидцев.
Коммунистов толпа прижала к амбарам, наступала на них, люди размахивали вилами, косами, ружьями. Особенно неистовствовал один молодой парень. Начальник продотряда, Андрей Андреевич, стал кричать, уговаривать, но толпа наступала, и тогда он выстрелил из нагана поверх голов; парень запустил чем-то тяжёлым в него, и Андрей Андреевич сделал второй выстрел в этого парня. Толпа обезумела и смяла коммунистов, началось избиение. Их тела были изуродованы до такой степени, что узнать потом невозможно было никого. Некоторых даже расчленили топорами – их потом собрали в гробы по числу человек и закрыли крышками.
Один из них спасся, успел убежать в поле, и его не добили. Это, кстати, был мой двоюродный брат по матери.
Я несколько раз потом посещал их могилу. Когда я там был в последний раз, то застал могилу неубранной, она заросла травой… Разговаривал с директором восьмилетней школы, он обещал разобраться.
Но продолжаю. Гробы поставили в церковь. Очень много народу приходило поклониться погибшим. Возле каждого гроба рыдали матери, жёны, дети… Через некоторое время в село вошёл большой отряд красногвардейцев и с ними духовой оркестр. Я был в то время в церкви – и хорошо помню, как вошёл командир в шлеме и его встретил священник в полном облачении. Меня очень удивило, что командир не снял головного убора и громко разговаривал в божьем храме. Он настаивал на том, чтобы погибших хоронили без отпевания и вообще безо всяких обрядов, иначе он забирал отряд и оркестр и уезжал. Священник и родственники возражали. В конце концов командир настоял на своём, и семерых коммунаров похоронили с речами и воинскими почестями возле церкви рядом с алтарём, там, где раньше хоронили только священников.
В 1930 году в селе организовывали колхоз – и назвали его именем Семи Коммунаров.
В день похорон нас, школьников, кормили в доме рядом со школой: каждому дали по миске жидкой гречневой каши и по куску ещё горячего ржаного хлеба. Вкус этого хлеба я запомнил на всю жизнь и всем своим ученикам всегда говорил: «Запомните, что вкуснее чёрного хлеба ничего на свете нет…»
Сейчас в Селитьбе – средняя школа, а тогда, в двадцать первом году, нас в старшем классе было всего семь человек. Большинство детей учились только первые два класса, потом начинали работать, уже считали себя грамотными, потому что умели читать и писать.
Я уже говорил, что наш учитель Анатолий Николаевич учил все классы один; я не знаю, какая у него была зарплата, но семья у него была большая, детей много, а был голод, есть нечего – и тем не менее мать каждого ученика давала ему утром что-нибудь из съестного: блин, картофелину, лепёшку, кусок хлеба, свеклу, морковину – у кого что было; мы приносили всё это в школу и складывали на стол в
