дни революции, главковерха армии Советской России?
Ласкер знал, что Крыленко разносторонне образован; нарком юстиции, он наряду с огромной государственной работой удивлял обилием других интересов. Он мог часами просиживать за шахматной доской, потом вдруг внезапно уехать на Кавказ и штурмовать там самую неприступную вершину, и занимался он всем этим самозабвенно, с азартом и большим знанием дела.
Марта была счастлива, узнав про обещание Крыленко. Она уже успела убедиться, что обещание советского наркома все равно, что уже сделанное дело. Это путешествие по Кавказу, о котором она столько мечтала! Радостная спускалась она вместе с Эммануилом по лестнице. Медленно шагал со ступеяьки на ступеньку маленький большеголовый старик с резким профилем. Степенно раскланивался он по сторонам, на его белых серебристых усах застыла улыбка счастья.
Все было, как раньше: те же любители, тот же садик, те же тридцать шагов до выходной калитки, где стоял «Линкольн», присланный организаторами. Все было то же, и все-таки многое изменилось! Ласкера на этот раз провожали не просто любители шахмат. Ему аплодировали его будущие соотечественники, среди которых ему, кто знает, как долго, придется жить. Марта с интересом всматривалась в их возбужденные лица, прислушивалась к возгласам восторга. Одно можно было заключить из их темпераментных криков: они очень любят Эммануила Ласкера, и это обнадеживало Марту в преддверии тревожного и непонятного будущего. «Что ж, начнем снова!» – припомнила она строку из детского стишка Эммануила.
8
Алехин положил в тарелку кусочек масла и медленно размешивал кашу ложкой. Склонив голову набок и опустив уголки сжатых губ, он с отвращением поглядывал на серо-желтую массу, размазанную по дну тарелки.
Грейс, вопросительно подняв ровные брови, опросила мужа:
– Вам не нравится поридж, дарлинг?
– Ничего, – сквозь зубы процедил Алехин.
– Овсяная каша очень полезна. Нужно к ней только привыкнуть.
– Цыган лошадь приучал, приучал, – тихо протянул Алехин.
– Что вы там говорите насчет коня, дарлинг? – спросила Грейс и, не дождавшись ответа, продолжала: – Мы, англичане, знаем толк в еде. Утром поридж, бэкон энд еггз; кровяной бифштекс на обед. Традиция выработана годами.
– В других странах есть тоже неплохие традиции, – отозвался Алехин.
– А именно?
– Не признавать никаких традиций! – невесело усмехнулся Алехин.
– Это опасно! – назидательно произнесла Грейс. – Обычно это приводит к анархии.
– Вы имеете в виду Россию? – спросил Алехин.
– Хотя бы. Но там тоже есть вековая традиция.
– Какая? – допытывался Алехин.
– Водка. Вы считаете, это лучше, чем поридж?
– «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки», – процитировал Алехин.
Грейс не поняла русских слов. Она подняла взгляд от тарелки и посмотрела на мужа. Большие зеленые глаза ее были широко раскрыты, губы чуть сжались в презрительную улыбку. Но хороша она была даже в гневе, и в Алехине мигом улеглось чувство неприязни к этой капризной, но обворожительной женщине.
– Вам не нравится английский образ жизни? – запальчиво спросила Грейс.
– Мне очень нравится одна англичанка, – примирительно произнес Алехин. – И люблю я ее со всеми традициями и… овсяной кашей.
С минуту оба молчали. Грейс уже закончила поридж, Алехин все еще возился с полезной, но безвкусной пищей.
– Насчет традиций… – сказал Алехин, отправляя в рот на кончике ложки маленькую порцию каши. – У Сомерсета Моэма есть роман «Эшенден». Там один мужчина хочет жениться на любимой женщине. Чтобы не впасть в ошибку, они решают предварительно узнать друг друга поближе. Неделю живут в Париже в одном номере отеля. Через семь дней мужчина сбежал – он не вынес ровно семи штук яичниц, которые его возлюбленная неизменно заказывала на завтрак…
– От хороших женщин не убегают, если даже они едят яичницы с утра до вечера, – перебила мужа Грейс. Как всегда в гневе, она нарочито четко выговаривала каждый слог.
В столовую вошла горничная Мадлен.
– Вас просят к телефону, мадам, – сказала она хозяйке дома. Грейс вытерла салфеткой губы – на белой материи остались ярко-красные следы помады – и быстрыми шагами вышла из комнаты мимо горничной, предупредительно раскрывшей дверь. Алехин обрадовался – наконец-то можно избавиться от проклятой каши. Он взглянул на Мадлен, потом на поридж и сделал кислую гримасу. Горничная улыбнулась, взяла тарелку с почти нетронутой кашей и вышла из столовой. Алехин облегченно вздохнул.
В широкие цельные окна с полукруглым верхом врывались яркие лучи утреннего солнца. Они падали на высокую стеклянную горку и разноцветными бликами отражались от полированных граней хрустальных ваз, множества чашек и блюдец кофейного и чайного сервизов. Вдоль стены устроился длинный шкаф-креденц. Оттуда в дни приемов и торжеств доставались гигантские миски-супницы, серебряные блюда и подносы. Но и тогда эти бесконечные обеденные принадлежности легко размещались на необъятном обеденном столе из черного мореного дуба. Что же говорить об обычных днях, когда они всего лишь вдвоем с Грейс буквально терялись за огромной эллиптической плоскостью стола. «Не стол, а ипподром», – сказал как-то Алехин.
Часы в темном футляре пробили девять. Алехин взглянул на забавный маятник этих старинных часов. Девочка в легком платьице монотонно качалась на качелях вверх и вниз. «Хоть что-то есть веселое в этой комнате», – подумал Алехин. Его взор безучастно скользил по стенам, оклеенным строгими обоями, по рядам черных стульев с высокими резными спинками. В строгом порядке стояли они, как часовые, вокруг стола. А чтобы не нарушился этот веками установленный строй, за ним строго следил со стены закованный в черную рамку предок Грейс.
Мадлен вернулась с новой тарелкой. На этот раз в ней была яичница с ветчиной. Алехин с аппетитом принялся за более привычное блюдо.
– Гарольд заедет за мной, – сообщила вернувшаяся Грейс. – К счастью, он тоже едет в Париж.
Тон этого сообщения был безразличный и даже несколько недовольный. Выходило, что Грейс совсем не хочется ехать с Гарольдом, но что делать, приходится!
Алехин, не поднимая глаз от тарелки, молча продолжал расправляться с яичницей. Грейс несколько раз посмотрела в сторону мужа. Он сидел, все так же уткнувшись в тарелку. Опытная женщина поняла: соотношение сил за столом изменилось. Раньше инициатива принадлежала ей, но ее уход и особенно неосторожное сообщение о поездке с Гарольдом явились, как говорят шахматисты, потерей темпа. Нужно было срочно думать о защите.
– А эта женщина из романа не пробовала менять блюда? – спросила она Алехина. – Ну, попросить хотя бы… ветчину?
Это был нейтральный ход, проба сил. Алехин ничего не отвечал, он лишь безразлично повел плечами. Выжидательные маневры ничего не давали, пора было приступить к решительным ходам.
– Невеста Гарольда хочет купить себе пальто, которое я тебе показывала. Она едет с нами в Париж.
Это была явная авантюра, блеф, который в любую минуту Алехин мог проверить. Но какой смелый игрок не пускается на самое рискованное предприятие в трудной позиции! Грейс с радостью заметила, что лицо мужа сразу посветлело. Пусть рискованный,
