Возможно, в этой обстановке «Новая Москва» прекратила бы свое существование естественным путем. Возможно, также, что колонистам удалось бы, собрав первый урожай, продержаться до весны и потом двинуться в Абиссинию. Но ни одному из этих естественных вариантов не суждено было осуществиться. В «естественный» ход событий вмешались французские власти.
По мере увеличения числа перебежчиков у Лагарда возникало все больше оснований к решительным действиям против Ашинова. Зачастую повод к этому давал сам Ашинов. Так, перебежчики сообщали Лагарду, что атаман открыто не признает власть французов над Сагалло и якобы ждет из России приезда новой партии поселенцев, за которой должно последовать признание станицы российским правительством, чего местный султан Магомет Лейта, ненавидящий французов, только и ждет. Ашинов действительно мог говорить такое, желая поддержать дух своих сподвижников, но это обстоятельство стало поводом к переходу обокских властей к решительным действиям.
Около полудня 5 февраля (17-го по новому стилю) 1889 года французская эскадра в составе трех кораблей подошла к Сагалло. Это был уже пятый визит французов в лагерь ашиновцев. К ним и их «смешным претензиям» поставить над Сагалло французский флаг в русском лагере уже привыкли. Полагая, что предстоят новые переговоры, Ашинов распорядился сервировать стол, приготовить чай. С крейсера спустили шлюпку, в которой сидел туземец, передавший Ашинову пакет от губернатора Обока. Письмо было на французском языке, который Ашинов знал слабо. Его жена Софья, малороссийская дворянка, обычно исполнявшая роль переводчика, в этот раз отдыхала, будучи не совсем здорова. Через полчаса с крейсера раздался выстрел из орудия. Тяжелый снаряд разорвался далеко за фортом. Многие в лагере подумали, что французы салютуют, предупреждая о прибытии своих представителей. Им в ответ салютовали флагом. Но на всякий случай разбули Ашинову и показали ей письмо. Письмо содержало ультиматум, подписанный французским адмиралом Ольри. Русским предписывалось в получасовой срок спустить флаг и сложить на берегу все имеющееся у них оружие. В противном случае, говорилось в ультиматуме, будет применена сила.
В лагере не успели даже как следует уразуметь смысл ультиматума, как второй тяжелый снаряд разорвался на территории самого форта, попав в помещение для семейных. От взрыва и обвала стены здания погибли две женщины, трое маленьких детей и казак. Люди в панике бросились врассыпную, уходя от берега в горы. Навстречу им, полагая, что началась война между «московами» и «фарансави», мчалась на помощь русским большая толпа вооруженных данакильцев во главе с местным правителем. Данакильцы тоже попали под огонь французской артиллерии и потеряли шесть человек убитыми. В течение нескольких минут, пока русские успели опомниться и снять флаг, одиннадцать тяжелых снарядов разорвались в форте и в непосредственной близости от него, унеся жизни 11 человек (5 русских и 6 данакильцев), ранив осколками и контузив еще несколько десятков. Русские не ответили на огонь французов ни единым выстрелом.
После формальной капитуляции начались переговоры. Лагард держался поначалу весьма вызывающе и на попытку отца Паисия заявить протест против обстрела мирной религиозной миссии ответил, что ему не известно ни о какой религиозной миссии, а известно лишь о банде Ашинова, от которой отступилась «ваша собственная дипломатия». Однако, узнав о значительных потерях среди русских и особенно об убитых женщинах и детях, французские моряки были, кажется, сильно огорчены, и даже адмирал Ольри, по свидетельству очевидцев, не смог сдержать слез. По словам французских военных, в их планы входило только напугать ашиновцев и принудить их подчиниться местной французской администрации. Не на шутку испугался и Лагард, предполагая, что в Париже будут недовольны чересчур крутыми действиями по отношению к союзникам Франции. Реакцию Петербурга трудно было предсказать. Страхуясь от возможных обвинений собственного правительства, Лагард постарался собрать от перебежчиков как можно больше сведений, порочащих Ашинова и доказывавших антифранцузскую направленность его действий в Таджурском заливе. В то же время он попытался расположить к себе атамана и отца Паисия, предложив им помощь в снаряжении каравана в Эфиопию. Однако руководители миссии отвергли помощь «убийцы русских» и, кроме того, держали себя столь вызывающе, что губернатор был вынужден ограничить свободу их передвижения.
Французы не случайно опасались негативных для себя последствий бомбардировки Сагалло. Первая реакция многих влиятельных русских газет была резко анти-французской, они сочли выходку французов пощечиной, нанесенной франко-русскому союзу. Какое-то время и вправду казалось, что речь идет о судьбе только что заключенного русско-французского союза. Даже лондонская «Таймс», не скрывавшая своего удовлетворения выдворением русских из Красноморья, высказала удивление крайне недипломатичными действиями французов, которые, вместо того чтобы «простой военно-морской демонстрацией или, по крайней мере, несколькими орудийными выстрелами в воздух принудить эту нелепую партию (русских. — А. Х.) повиноваться… подвергли форт бомбардировке и убили нескольких ашиновцев».
Парижская пресса, причем не только оппозиционная, также выступила с осуждением действий своего правительства, которое в угоду, как было заявлено, Италии «оскорбило неофициальную Россию». Дабы как-то загладить промах своего правительства, многие газеты начали сбор средств в пользу пострадавших русских.
Однако волнения французов оказались напрасными. Официальный Петербург предпочел закрыть глаза на этот инцидент, не слишком приятный для русского самолюбия, и сделать козлом отпущения одного Ашинова. Газетам было приказано замолчать и руководствоваться в освещении событий в Сагалло официальным мнением, опубликованным в «Правительственном Вестнике»: «Императорское правительство, — говорилось там, — полагает, что не представляется основания возлагать на французские власти в Обоке ответственность за происшедшее в Сагалло кровопролитие и что ответственность за это должна всецело пасть на Николая Ашинова, решившегося нарушить спокойствие в пределах территории, подведомственной державе, находящейся в дружественных отношениях с Россиею».
Таким образом, история «Новой Москвы» оказалась весьма короткой. Вмешалась большая политика, и под ее тяжелыми жерновами погибло эфемерное образование беспокойного честолюбивого человека, грезившего о славе Ермака.
В середине февраля французы доставили отошедших от шока и вновь ставших шумными русских колонистов в Порт-Саид, где их приняло на борт русское судно с символическим названием «Забияка».
В России после снятия допросов о происшедших событиях всех колонистов отпустили на все четыре стороны. К ответственности был привлечен только их атаман.
Николая Ашинова по высочайшему повелению ввиду его крайне беспокойной деятельности, выразившейся в самовольной экспедиции в Абиссинию и в занятии местности Сагалло, входящей в пределы французского протектората, выслали в захолустный городок Балашов Саратовской губернии и учредили за ним гласный надзор полиции.
Удивительные жизненные превратности атамана Николая Ашинова на этом далеко не закончились.
Помимо ашиновской акции другое запоминающееся дело русских в Эфиопии — работа наших врачей.
Эту историю можно начать с 1895 года. Италия объявила Абиссинию протекторатом и в начале 1896-го ввела на ее территорию свои войска. Но 29 февраля эфиопский император Менелик II встретил итальянцев возле городка Дцува. И произошла мировая сенсация — в этом сражении итальянцы потерпели сокрушительное поражение!
Дворец Менелика в Аддис-Абебе, где проходили приемы
Эхо этого сражения неожиданным образом отозвалось в России. Итальянцы, жившие в Одессе довольно большой общиной, начали собирать пожертвования в пользу соотечественников, раненных в Абиссинии. Российское правительство оказалось в неловком положении. Ведь незадолго до этих событий у нас были установлены официальные отношения с Эфиопией, и Россия поддерживала политику независимости. Председатель Совета министров Российской империи Витте писал: «… Абиссиния, в конце концов, страна полуидолопоклонническая, но в этой их религии есть некоторые проблески православия, православной церкви, и на том основании мы очень желали объявить Абиссинию под своим покровительством».
Был найден поистине изящный выход, пишет Е. Цвентух. Не запрещая итальянскую гуманитарную акцию, правительство организовало русскую общественную помощь Абиссинии и послало на ее территорию медицинский отряд Российского общества Красного Креста. Для этой цели даже ассигновали 100 тысяч рублей. Посланцы были опытными военно-полевыми врачами, в основном выпускники Санкт-Петербургской военно-медицинской академии. Возглавлял миссию генерал Н. Шведов, который имел свою собственную программу деятельности в Эфиопии.
