- Яков Ильич, давайте еще посмотрим. Вся панорама гор перед нами. Вот смотрите, слева остроконечный пик. И вот он на карте. Очертания очень похожи, не правда ли?
- Да, - согласился Сорокин. - Это он и есть. Они называли его Порфировым утесом.
- А вот Верблюжьи Горбы, потом Клык Барса. Теперь смотрите ниже. Альпийский луг. Опять идут скалы. Вот плешина сырта. И снова утесы. Вот здесь пометка: Кара-Мерген убил пестуна. Если рисунок пиктографически точен, то тогда это вон тот утес. Темный такой, видите? Мимо него тропа через еловый лес, арчовые заросли и яблоневый пояс. А вот и Эдем. Здесь отмечены и берлога Розовой Медведицы, и стоянка. А еще правее - водопад. Ну, где это может быть?
- Скорее всего в тех выступах, - ответил Сорокин, показывая рукой на узкие темные полосы каменистых барьеров, поросших яблоневым лесом. - Там и будем искать.
Они подбросили на себе рюкзаки и стали спускаться вниз, придерживаясь по возможности обозначенного на карте маршрута.
Утро стояло светлое, ясное. Все дышало весной, обновлением, небывалой яркостью молодых красок. И хотя в горах еще чувствовалась прохлада, над полевыми цветами роем носились мухи, стрекозы и бабочки. В березовых подлесках попадались под ногами сыроежки и подберезовики.
- Ты помнишь, - наклоняясь и срывая упругий гриб, сказал Сорокин, как я вас на экскурсии кормил жаренными на углях грибами?
- Еще бы не помнить, Яков Ильич! Вы были для меня самым дорогим наставником в жизни.
- Ну-ну... Я вовсе не то хотел сказать, - нахмурился бывший учитель Ильберса.
- Зато я готов повторять это тысячу раз. Я в вечном долгу перед вами, - мягко улыбаясь, ответил Ильберс. - Это вы привили мне страсть к биологии, к науке.
Сорокин еще больше вздернул углы рта:
- Из умных людей ученых делать нетрудно. А вот из дураков мне это еще не удавалось. Эй, Манул! Ты чего там принюхиваешься?
Собака оглянулась и махнула хвостом, как бы приглашая следовать за собой.
- Небось куропаток унюхал. Он любит их погонять. Манул! Вернись!
Собака послушно вернулась, но в глазах была явная досада. Через минуту они и в самом деле увидели каменных куропаток. Красиво оперенный самец и сероватая самка кинулись в разные стороны, не взлетая, а лишь изображая раненых птиц. Резко, с надрывом, прозвучал крик самца. Манул бросился за ним, но окрик Сорокина снова вернул его.
- Дурачок! - сказал Сорокин. - У них же цыплята. И не стыдно тебе? Вот осенью охоться сколько влезет.
Манул пристыженно поглядывал на хозяина, прятал глаза. А тот продолжал урезонивать:
- Ты вот лучше волка поймай. Это по тебе. А то с маленькими хочешь связаться. И нужны-то они...
Он говорил с ним, как с человеком, и тот, казалось, как человек, понимал. Разговор кончился тем, что огромный мохнатый Манул привстал и на ходу лизнул Сорокину руку. Сорокин в ответ потрепал его по загривку - мир был восстановлен.
Ильберс удивился понятливости собаки.
- Я когда-то прочел Бандидата3, - сказал он, - и не поверил тому, что он написал: "Без собаки не было бы человеколюбивых обществ". Теперь верю, глядя на вашего пса, Яков Ильич.
- Пес у меня отличный. Но все-таки пес. Что с него спросишь? А вот когда люди бывают псами - обидно. Кое-каким горе-охотникам нет ничего проще ухлопать маралиху с детенышем, подстрелить медведицу, едва она только с медвежатами из берлоги вылезет. Разве это по-человечески? Сперва мы уничтожаем блага природы, а затем хлопочем, чтобы восстановить их. Нет ничего глупее этих занятий. Природу надо беречь, дань с нее брать с умом.
Кончились березовые перелески, и снова пошел подъем, все круче, все дальше, в густое сплетение каменных и лесных трущоб. Солнце не доставало сюда. Но это еще было началом. Ореховый лес все гуще сплетался кронами. Шли согнувшись, выворачивая ступни, чтобы кромкой толстой подошвы вдавить в каменную почву рубец. Больше не разговаривали. Дыхание и без того стало жестким, прерывистым. Манул карабкался легче, впиваясь когтями лап в неподатливый грунт. Так и шли, теперь уже наугад. Какой человеческий след способен сохраниться в горах? Старые звериные тропы сгладились, новые вели не туда, куда нужно. Зарубки на деревьях давно заплыли, да и сами деревья стали не те.
Ильберс ухватился рукой за выступающий угол вросшего в твердь горы камня. Мимолетно отметил: обсидиан. Крепкий камень! Древние предки готовили из него топоры и ножи. С тех пор пробежала не одна сотня веков. Ильберс почти зримо ощутил связь времен. Воображение заставило оттолкнуться еще на столько же, но уже вперед. Ведь это когда-то будет. И какой-то человек с высоты своего века тоже посмотрит вниз и, может быть, более зримо, чем он, силой огромного ума увидит его, Ильберса, проникнет в его мысли и на какое-то мгновение станет им самим. Но что общее свяжет их? Кусок какого-нибудь железа? Да нет. Все этот же камень - обсидиан, вечный в своем безвременье.
Всего лишь четырнадцать лет назад где-то вот здесь же проходили люди, которых он знал. Они были молодые и сильные. Кто-то из них, возможно, тоже хватался за этот камень, чтобы подняться выше. Но их больше нет. А камень лежит. Зачем? Ильберс усмехнулся. Чтобы облегчить другому уже однажды пройденный путь или зло напомнить о человеческой ничтожности перед ним? Думай как хочешь. Он же силен молчанием.
- А-уф! - выдохнул Сорокин и присел на ствол какого-то дерева, давно упавшего от старости. - Передохнем.
Ильберс, не возражая, сел, достал из кармана куртки платок, отер с лица пот.
- Да, представляю себе, - сказал он, - сколько им требовалось сил и напряжения, чтобы здесь, в горах, жить и работать.
Он говорил о дундовской экспедиции, и Сорокин понял.
- Да уж наверно пришлось нелегко.
Их голоса вспугнули сову. Она забила крыльями, вылетая из дупла прямо над головами. Оба вздрогнули, а Манул громогласно бухнул октавой: "Ау, ау!"
Владычица тьмы, ослепленная светом, незряче глянула на людей, на собаку и кинулась в гущу темных зарослей. Они успели разглядеть только два огромных зеленых глаза и бесформенный ком серых перьев.
- Ух и страшилище! - засмеялся Сорокин.
Еще два раза присаживались, пока миновали ореховый лес. Потом идти стало легче. Подъемы здесь чередовались с ложбинами, ровными открытыми местами.
В час дня сделали большой привал. Умылись, приготовили чай.
- В блокноте Скочинского есть запись, - сказал Ильберс, потягивая из кружки крепкий горячий напиток, возвращающий уставшему телу бодрость. - Он пишет, что Кара-Мерген умудрялся проделывать этот путь за шесть часов. Значит, надо полагать, нам потребуется двенадцать.
- Если не все двадцать четыре, - улыбнулся Сорокин. - Мы же не знаем, какой он ходил дорогой. Для нас главное - найти Эдем. А таких эдемов здесь немало. Попробуй догадайся, тот или не тот. Карта всего не раскрывает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
