Читаем без скачивания Бессердечная Аманда - Юрек Бекер

Мы договорились, что я отныне буду показывать ей все свои рукописи, которыми я недоволен. Я представляю себе, как в редакции начнут удивляться резко повысившемуся качеству моих репортажей, и делюсь с ней этой мыслью. Она говорит, что ничего не имеет против похвал, а вот от возможной критики требует ее избавить, мол, вся ответственность ложится на меня. Завидная работа.

Поцелуй, которым мы скрепляем наш договор, прерывает телефонный звонок. Возьми ты, говорит Аманда, я снимаю трубку — на другом конце провода Хэтманн. Я зажимаю трубку ладонью и шепотом сообщаю ей это, чтобы она знала, во что меня втравила. Хэтманну нужен не я, а она, но Аманда отрицательно качает головой. Ну конечно, я так и знал! Я бормочу в трубку что-то невразумительное, изображая удивление по поводу того, что он решил искать ее у меня. Хэтманн говорит: кончайте этот цирк, мы с вами не дети.

Я с ним вполне согласен, но Аманда и не думает меня выручать, несмотря на мои умоляющие взгляды и жесты. Хэтманн говорит, что, собственно, просто хотел узнать, где эта дурацкая банка с чаем, он никак не может ее найти. Я, прикрыв рукой трубку, передаю его слова Аманде, и эта ведьма выдает меня с потрохами: там же, где и всегда, кричит она через всю комнату, на полке с пряностями! Ну вот, это другое дело, говорит Хэтманн и вешает трубку. Аманда протягивает ко мне руки, чтобы завершить прерванный поцелуй.

21 марта

Ждем ответа властей. То, что недели или месяцы, отделяющие нас от разрешения на брак, в сущности, тоже жизнь, — слабое утешение. Все носит временный характер. Давно пора мыть окна, но мешает предательская мысль: а может, уже и не стоит?

25 марта

Я везу Себастьяна к кому-то из его друзей на день рождения. По дороге он спрашивает, почему я хочу жениться на его маме. Я отвечаю: потому что я люблю ее. Он несколько секунд обдумывает мой ответ и спрашивает: а почему Фриц Хэтманн не женился на ней — он ведь тоже ее любит? Я пытаюсь объяснить ему сложное для детского сознания понятие взаимности, я говорю: это же был бы кошмар, если бы надо было выходить замуж за каждого, кто тебя любит. Но, похоже, он мысленно уже в гостях, мои объяснения не производят на него должного впечатления.

В квартире своего друга он представляет меня как отчима. Хозяйка насильно угощает меня сладким пирогом, усадив за стол, напоминающий телевизионные кадры о разрушительных последствиях урагана. Оба родителя излучают самоотверженность и готовность вынести любые испытания, связанные с детским праздником. Отец занят сооружением кукольного театра. Он явно раздражен, потому что занавес не задергивается, — жена пришила его не так, как он велел. Куча детей, в которой исчез Себастьян, перекатывается из комнаты в комнату, подобно снежной лавине, сметающей все на своем пути.

30 марта

В редакции меня зовут к телефону: какая-то женщина спрашивает меня. Ее имя не имеет значения, говорит незнакомка; не найдется ли у меня для нее несколько минут? Разумеется, отвечаю я, но в редакцию ей бы не хотелось приходить, она предлагает встретиться в кафе «Эгон Эрвин Киш», всего несколько шагов от редакции. Я соглашаюсь и на это.

Меня нередко просят о помощи незнакомые люди. Чаще всего эта помощь состоит в том, чтобы опустить письмо в почтовый ящик в Западном Берлине или передать какое-нибудь сообщение вроде: «сроки прежние». Однажды одна молодая особа попросила меня перевезти через границу украшение, доставшееся ей по наследству, — я отказался. В таких делах постепенно развивается чутье, и ты уже знаешь, кто тебя просто проверяет на прочность, а кто действительно просит об одолжении. Совет одного моего опытного коллеги гласил: сомневаешься — мужественно скажи нет. Женщина, которая только что звонила, возможно, опасается, что за нашим офисом следят. Однако ей следовало бы подумать и о том, что телефон тоже не дает никакой гарантии конфиденциальности.

Я без труда нахожу условный распознавательный знак — красную дамскую сумочку. Некоторое время я рассматриваю женщину, которая, не замечая меня, читает газету и курит. Ее лицо кажется мне знакомым. Но вот она поднимает на меня глаза, и я не успеваю вспомнить, где мог ее видеть. Мы здороваемся за руку. Она предлагает мне чашку кофе, но у меня очень мало времени. Я мать Аманды, говорит она. Вполне возможно, что я краснею; ее глаза впиваются в меня как клещи. В этот момент мне приходит в голову, что Аманда никогда не рассказывала мне о своих родителях. История ее жизни, которую она мне поведала, обошла стороной отца и мать, сделав огромный крюк. Я испытываю чувство неловкости, как будто меня уличили в невежливости, — хорош зятек! Я говорю, что рад наконец познакомиться с ней, но ее глаза — глаза Аманды — говорят: не спеши, дружок.

Мне стоит больших усилий держать в узде свой взгляд, который так и рвется обследовать это лицо на предмет сходства с Амандой. Она говорит, что долго меня не задержит. С ней на глазах происходит странная перемена: холодная, почти высокомерная мина уступает место вымученной улыбке приветливости. Вероятно, она вспомнила, что у нее есть конкретная цель. У меня появляется ощущение, как будто в моей голове начинает мигать лампочка — сигнал тревоги: Станислаус, держи ухо востро, будь осторожен с этой женщиной.

Она никак не может начать.

Аманда мне, конечно же, рассказывала, что их отношения оставляют желать лучшего, и это ее страшно огорчает, говорит она наконец. И хотя ей никак не удается найти с Амандой общий язык, ей все же с возрастом становится все ясней, что для нее нет ничего важнее, чем счастье единственной дочери. Вот об этом-то она и хотела со мной поговорить. Она убедительно просит меня проявить благородство и очень надеется, что я не воспользуюсь временным затмением, которое нашло на Аманду, и тем самым избавлю сразу несколько человек, в том числе и Аманду, от множества бед.

Боже, говорю я, что за слова — «убедительно прошу», «затмение», «множество бед»! О каком «затмении» вы говорите? Что это за «множество бед»? В курении она дилетант — я вижу это по той неловкости, с которой она зажигает спичку. Почему вы решили, что быть моей женой — это беда? И откуда вам известно о наших планах?

Она оглядывается по сторонам — не слишком ли громко я говорил. Потом объясняет, что я неверно истолковал ее слова: она не хотела меня обидеть, она имела в виду вовсе не меня. Несчастье ждет ее дочь, если она решится на этот шаг из будущего в прошлое — в обреченный мир капитализма. Это, наверное, самая сумасшедшая фраза, которую я когда-либо слышал. Она не выполняет чье-то поручение, она и в самом деле верит в то, что говорит, я чувствую это. Как жаль, что я не могу достать свой магнитофон и записать наш разговор, — это был бы ценный исторический документ. Она прекрасно понимает, продолжает моя собеседница, что Аманда не разделяет ее взглядов на этот вопрос, поэтому она и обращается не к ней, а ко мне. Я еще молод, у меня тоже есть мать — неужели бы она не сделала все возможное и невозможное, чтобы удержать меня от решения, ведущего, по ее мнению, в пропасть?

Она непременно сделала бы это, отвечаю я. Но не допускаете ли вы, что вы ошибаетесь и что жизнь в тех местах, которые вы называете пропастью, очень даже приятна?

Она устало — нет, скорее, ласково улыбается; это выражение лица мне часто доводилось наблюдать во время политических дискуссий — улыбка победителей истории. Если мне угодно будет дать ей свой адрес, она пришлет мне пару книг, в которых я обязательно найду ответ на свой вопрос. Хотя она вовсе не собиралась играть роль миссионера. Получается, что Аманда даже не сообщила родителям, где она живет. Я пытаюсь припомнить ее девичью фамилию: нет, не Венигер, это фамилия отца Себастьяна; у нее какая — то зоологическая фамилия — не то горностай, не то соболь… Цобель! Да, передо мной госпожа Цобель. Если бы на ее месте был кто-нибудь другой, разговор закончился бы гораздо быстрее. Ничего нового я уже не услышу.

Я смотрю на часы и изображаю на лице ужас. Фрау Цобель, говорю я, у меня не просто мало времени, у меня горит эфир. Что она, собственно, ожидала? Что я схвачусь за голову и воскликну: Боже, что я делаю! Вы меня убедили, фрау Цобель, я обязательно предостерегу Аманду от себя самого? Мне хочется как можно скорее избавиться от нее, хотя некоторые вопросы остаются открытыми, например: откуда она знает, где я работаю? Если Аманда не дала ей даже своего нового адреса, значит, должен быть еще какой-то источник. Хэтманн? Мне что-то не верится, что такой человек, как она, станет разговаривать с врагом государства. Книги Маркса и Энгельса пусть присылает в редакцию. Она встает, чтобы проститься со мной. Спасибо, что вы согласились выслушать меня, говорит она на прощание.

1 апреля

После двухдневных колебаний я рассказываю Аманде о встрече с ее матерью. Мое настроение при этом напоминает мне сладко-тревожное замирание сердца, с которым я в детстве переступал порог лабиринта страха на рыночной площади, где за каждым углом подстерегает жуткая неизвестность. Я бы не удивился, если бы Аманда сказала, что я попался на удочку мошеннице, что у нее нет никакой матери. Но эта надежда не оправдалась. Аманда говорит, что, если бы она в эти последние две-три недели хоть на секунду вспомнила о Виолетте Цобель, она бы предупредила меня о возможности такого спектакля. Она почти дымится от возмущения, хотя как будто ничего особенного не произошло: мать пытается бороться за счастье своей дочери, чем ежедневно заняты миллионы матерей.