горделиво пояснил муж. – Разбавлена малиновым сиропчиком до шестидесяти градусов. Вкусненько и с ног сшибает.
Антон тоже приложился. На голодный и нервный желудок в голову ударило хорошо. «А родители так и думают, что я сижу себе спокойно на даче. Связи никакой. Слава богу, что не надо мне им ничего рассказывать и объяснять. Но вот им будет новость, если меня тут во время штурма прихлопнут».
Илья браво хватанул из фляги: «За доцента Антона! И за свободу!» Он тоже быстро захмелел.
Совсем стемнело. Включили прожектора, но их свет не попадал на то место, где сидела троица. Они выпили еще и еще. Закончилась одна фляжка, и в ход пошла вторая, из Любиного полиэтиленового пакета.
Вдруг пронесся слух: «Нам объявили ультиматум! До четырех утра надо всем сдаться, или начнется штурм…» Потом другой: «Танки! Танки!» И впрямь: вдалеке, на мосту через Москва-реку, вдруг пронеслось несколько хищных силуэтов. Однако штурм все равно не начался.
Илья задремал, прямо сидя. А потом завалился и устроился на асфальте. Люба озабоченно встала, посчитала у мужа пульс. Накрыла его своей куртяшкой.
– Люба! – высказался наконец запьяневший Тоша. – Зачем мы здесь? И зачем ты с ним?! Зачем этот Илья тебе сдался! Он же спивается, я вижу! Он настоящий алкоголик!
– Не надо так говорить. Он мой муж, и я люблю его.
– Любовь зла, полюбишь и козла. – Она промолчала. – Слушай, если начнется штурм… – Сделал Антон заход с другой стороны. – И нас здесь всех положат… Знаешь, чего бы я хотел больше всего перед смертью?.. – Пауза. – Поцеловать тебя.
– Ну, попробуй, – хрипло рассмеялась она. Люба тоже была пьяна.
Он приник к ее губам. Она ответила на поцелуй. Наверное, это был самый сладкий поцелуй в его жизни. Все те девочки, что были в промежутке между Ленинградом-1982 и этим днем, оказались не в счет.
– Слушай, – горячечно зашептал Антон, оторвавшись от ее губ, но обнимая обеими руками и чувствуя нежное тепло ее тела, – если мы вдруг выживем, я тебя прошу: уходи от него. Зачем тебе Илья? Старый, несчастный, больной алкоголик! Выходи за меня. Я как любил тебя, так с той же силой люблю и сейчас. И хочу быть с тобой, с одной тобой, навсегда!
Он снова начал целовать ее.
– Все, все, подожди, стоп! – она стала отрывать его от себя.
– Что там происходит? – вдруг громким и совершенно трезвым голосом проговорил Илья, поднимаясь. – Начинается штурм?
– Нет-нет, все спокойно, спи, дорогой!
Вскоре постепенно небо начало светлеть, и почему-то стало ясно, что штурма не будет.
Когда встало солнце и открылось метро, они разъехались по домам.
На следующую ночь Антон защищать Белый дом не поехал. Ночевал один дома на «Ждановской», слушал новости по радио. Позвонил Любе на «Войковскую» – она ответила, значит, дома. Ну и слава богу: они тоже на баррикады не пошли. Антон, заслышав ее «алло», бросил трубку.
Много позже он узнал, что решение штурмовать ГКЧП принимал, и в первый день, девятнадцатого августа, и во второй. И да, потери среди мирного населения планировались именно такими, как говорил неведомый отставник на площади Пушкина: от одной до четырех тысяч человек. Однако письменного приказа штурмовать никто из руководителей путча не отдал, а без него ни военные, ни «кагебешные» отряды «Альфа» и «Вымпел» действовать не стали.
Поэтому, конечно: если б москвичи тогда не вышли, Ельцина и его команду арестовали бы в Белом доме за милую душу – и российская (а, может, советская) история пошла бы иным путем. Поэтому свой мельчайший, микроскопический вклад в судьбу страны Антон и Люба своим сидением на ступеньках Белого дома все ж таки оставили. Пока они (и тысячи других россиян) строили там баррикады, заговорщики не решились штурмовать.
А когда путч провалился, Горбачева вызволили из Фороса, а путчистов арестовали, Антон снова позвонил Любе: «Пойдем наконец по-настоящему отмечать мое доцентство!»
– Ты нас с Ильей приглашаешь? Или меня одну?
– Я бы хотел одну тебя. Но если твоего мужа не с кем оставить, приводи.
– В том-то и проблема. Я именно что не могу его оставить. Понимаешь? Поэтому все эти наши с тобой шашни, они ровным счетом нас никуда не ведут. Только мучить тебя… – Она немного помолчала и добавила: – Да и меня тоже. Поэтому я прошу тебя, Тошенька: не звони ты мне больше. Хватит, не надо. Мы с тобой расстались, и слава богу. И совершенно не нужно нам заново всю эту бодягу начинать.
То был как раз момент, когда ни упрашивать, ни умолять нельзя было. Антон сказал только: «Хорошо, как знаешь. И как скажешь».
В тот вечер он крепко напился. Жалко, что не было рядом закадычных дружбанов – один в подмосковном Тургеневе-два, второй – в пригороде Тель-Авива под названием Бат-Ям. Нет, он в любом случае не изливал бы им душу – он никогда никому не жалился о своих поражениях, тем более любовных. Как, впрочем, не сетовали и они. Но когда с друзьями позубоскалишь, поделишься анекдотами, обсудишь грандиозные политические события – так и забудешь личные сердечные раны.
Но приходилось одному. Он вернулся на дачу, собрал вещи. И там, в избе, под бубуканье телевизора, который попеременно скорбел о трех погибших демонстрантах, радовался победе демократии и надеялся на скорые благие перемены, уговорил в одиночку «чебурашку» водки – в то время огненную воду стали разливать из-за нехватки стеклотары в бутылочки из-под «пепси» объемом ноль тридцать три.
Глава 3–2. Жара, жара
1992
Пит катался, как сыр в масле. Кооператив, который он придумал и создал, давал бешеную прибыль.
В конце девяносто первого года на фоне эйфории от победы «здоровых сил» и полной неопределенности о том, что дальше будет, в магазинах исчезло вообще все. Томат-паста, сода и березовый сок – таков был примерный ассортимент продуктовых.
Но Питу все было трын-трава. Ужинать он ходил в рестораны – порой Лилю с собой прихватывал, но чаще один или с друзьями и девочками. Друзья и девочки, как известно, легко являются там, где много денег.
Рестораны быстро стали надоедать: шумно, угарно, пьяно, дымно, музыка гремит, люди навязываются. Пит перешел на обеды навынос. Жаль только, что система доставки в стране оставалась совершенно неразвита – приходилось самому заезжать и забирать в судочках блюда. Благо, не так далеко от Большой Грузинской заведения имелись хорошие: «София» и «Пекин» на Маяковке, «Центральный» на улице Горького.
Он там не только готовое брал, но и повседневные вульгарные товары, сэкономленные тружениками плиты на недовложениях и пересортице: яйца,
