— И я стремительным шагом покинул лабораторию.
Мой кабинет встретил меня тишиной и густым мраком, пахнущим пылью и старым деревом. Я не стал зажигать свет, пробрался к столу в кромешной тьме и опустился в кресло, сливаясь с тенями. Оставалось лишь ждать.
Он появился ровно в полночь. Не со вспышкой ада или клубами серного дыма. Воздух в дальнем углу кабинета сгустился, потемнел и перестал отражать свет, превратившись в прямоугольник абсолютной, бездонной пустоты. Из этой двери «из ничто» шагнул он. Князь Ада Белиал. Он был одет безупречно, все в тот же отлично сидящий на нем бархатный камзол, а его лицо — лицо скучающего аристократа — искажала лишь легкая, почти не читаемая усмешка. В кабинете стало немного холоднее.
— И снова здравствуйте! — Его голос был тихим, обволакивающим, и от этого становилось лишь страшнее.
— И тебе не хворать! — Я медленно сложил руки на столе, стараясь, чтобы ладони не взмокли от напряжения. Ведь не известно, какой будет реакция архидемона на отказ. — Решение принято, Белиал, — я решил не откладывать всё в долгий ящик. — СССР отказывается от сотрудничества с вами. Мы будем бороться с фашистскими колдунами своими силами'.
Тишина повисла тягучая и звенящая. Усмешка на лице Князя не исчезла, лишь стала немного более отстраненной, словно он услышал не отказ, а забавный, но неуместный анекдот.
— Силами? — переспросил он мягко. — Какими силами, позволь полюбопытствовать? Силами ваших ученых, которые играют с огнем, не понимая его природы? Силами ваших комиссаров, чья вера до сих пор слепа, несмотря на все усилия батюшек? Да и поповское отродье не очень-то в вере преуспело — настоящих святых подвижников и днём с огнём не найти. Выродились, как класс… Или вовсе не существовали. Или, быть может, на свои силы надеешься? Но эти силы, сродни нашим и отняты у Тьмы, потому-то так скудны в сиянии Света.
Белиал сделал шаг вперед, и тень от него поползла по полу, живая и неподвластная свету звезд за окном.
— Это не отказ, это — самоубийство. Без помощи Ада вы не совладаете с тем, что немцы уже впустили в этот мир. Вы не понимаете, с чем играете…
— Может быть, — не стал я спорить, — может быть… Но решение озвучено. Мы отказываемся от помощи Тьмы.
Белиал замер, глядя на меня все с той же леденящей душу учтивостью.
— Как знаете. Предложение остается в силе, несмотря на ваш отказ. Когда вы поймете, что ваши игрушки бессильны, просто позови меня… — И он начертал в воздухе несколько кровавых символов, переливающихся углями Преисподней и впечатал их в поверхность стола. Начерти это — я услышу. Но помни: позже цена помощи возрастет многократно!
Он отступил на шаг назад, и мрак поглотил его, растворив сначала фигуру, а затем и саму дверь «в ничто». Холод постепенно отступил. Отступил холод, но не напряжение. Оно висело в воздухе густой, липкой паутиной, смешавшись с запахами гари и серы, оставшихся после исчезновения архидемона.
Я подождал еще несколько минут, вслушиваясь в тишину, но слышал только стук собственного сердца. Кабинет был пуст. А я остался с каким-то тяжелым и гнетущим чувством на душе. Я щелкнул выключателем. Лампочка под абажуром мигнула и зажглась тусклым, желтоватым светом, бессильным против глубоких теней в углах.
Кабинет выглядел точно так же, как и час назад: книги в потрёпанных переплетах, карта мира на стене, телефон с диском, аккуратно сложенные папки на столе — ничто не напоминало о визитере из Пекла. Кроме одного — прямо передо мной на поверхности стола, точно выжженные раскаленным железом, дымились три кроваво-багровых символа.
Они слабо светились изнутри, словно тлеющие угли, и от них тянуло тонким, едким запахом озона и серы. Начерти это — я услышу. Рука сама потянулась к графину с водой, чтобы затушить и стереть к чертям собачьим эту дьявольскую печать. Хотя, какой водой можно затушить магию Тьмы? Разве только святой…
Но я остановил себя. А вдруг стирание — это тоже форма призыва? Или знак окончательного разрыва, который будет расценен как оскорбление? Сейчас нельзя было делать ни одного лишнего движения, ни одного неверного шага. Мир, и без того балансирующий на краю пропасти, сделал еще один шаг в неизвестность.
Я взял тяжелый фолиант в кожаном переплете и накрыл им пылающие письмена. Пусть, хоть на время они будут скрыты от глаз. Потом подошел к окну. Где-то там, на западе, уже лилась кровь, уже работали мясорубки фронтов, и уже творилось нечто, против чего были бессильны наши пушки и танки. То, с чем мы только что отказались бороться их же оружием.
— Силами? — Слова Белиала эхом отдавались в голове. — Какими силами?
Он был прав в одном — своих «святых» было мало. Ничтожно мало. А ученые только начинали прикасаться к «тонким материям». Но архидемон ошибался в другом. Сила была не в святой воде или молитвах. Она была в этой земле. В ее людях. В их стойкости и вере, которая могла быть и слепой, но оттого не менее прочной. В их ярости против захватчика, посягнувшего на самое дорогое. В их готовности стоять насмерть.
Мы будем бороться своими силами. Не светлыми, не темными — человеческими. Слабыми, неуклюжими, отчаянными. Ценой крови, ценой миллионов жизней. Но своими, не погружаясь в пучины Тьмы. Иначе, чем мы будем лучше фашистов?
Я повернулся от окна и взглядом наткнулся на тяжелый том, под которым таился призыв к Князю Тьмы. Он был нашим запасным выходом. Билетом в ад… Но мы надеялись, что никогда его не используем.
Глава 25
Я и не заметил, как вырубился прямо за столом своего кабинета, прямо головой на том самом фолианте, прикрывающем формулу призыва Белиала. Разбудил меня далекий колокольный перезвон, доносящийся из ближайшей к базе деревни. Решением правительства все церкви были открыты и службы проводились в строгом уставном порядке. Церковь институция консервативная и неповоротливая, долго раскачивается. Но зато уж потом прет, как разогнавшийся каток — хрен остановишь.
Вспомнить, хотя бы, чем кончились некровойны за тела павших советских воинов. Это только поначалу, да с перепугу иерейская братия входила в похоронные команды с пульверизаторами за плечами, окропляя все святой водой. Затем опомнилась, и начала все делать по уставу.
Во всех частях имелись списки павших бойцов, и данные о них тут же передавались ближайшему иерею для отправления заупокойной службы. Не важно, была
